Город Гоблинов. Айвенго II - Алексей Юрьевич Елисеев

внутренности плотный, невидимый корсет из эластичной стали, который не мешает дышать, но готов сжаться при ударе. Боль ушла, усталость никуда не делась. Я не стал вдруг свежим и непобедимым, и не превратился в каменную статую, которую не берут ни пули, ни ножи. Но тело ощущалось иначе.

— Ну? — спросила Молдра, не подходя ближе, но и не отводя взгляда, который скользил по моему лицу всё это время.

Я поднял голову, чувствуя, как шея затекла от неудобной позы, и встретился с её взглядом, пытаясь улыбнуться, но выдать получилось только кривую гримасу.

— Сияния и хора ангелов не наблюдал, даже ощущения, что я вдруг стал неуязвимым не пришло. Но, кажется, брюхо у меня теперь стало чуть более стойким к повреждениям.

— Это насколько стойким? — с академическим интересом уточнила тёмная эльфийка.

— Настолько, что я не сложусь в следующий раз, когда меня приложат в печень… Но это не точно, конечно.

— Проверим? — с готовностью предложила моя спутница.

— Ну уж нет…

Она довольно хмыкнула, и в этом звуке было больше одобрения, чем в любых словах, которые она могла бы подобрать.

— Вот и хорошо. Наконец-то ты сделал выбор головой, а не тем местом, которым обычно принимаешь судьбоносные решения. Кости у тебя уже крепкие, и они хоть как-то, да работают. Теперь внутренности начнут понимать, что им тоже не обязательно сдаваться после первого хорошего удара. Ко всему этому ещё бы мозгов, но чего нет, того нет…

— Спасибо тебе за то, что так в меня веришь. Это правда очень важно для меня, — ответил я, постепенно возвращаясь к нормальному дыханию, которое теперь ощущалось иначе, глубже. — И не знать не знал, как ты так талантливо описываешь анатомию и физиологию внутренних органов.

— Не благодари. — Кротко парировала она. — На фоне твоих последних решений, когда ты пытался быть святым и милосердным одновременно, мне захотелось сделать мир немного понятнее. Внесла, вот, немного ясности. Даже если только на уровне брюшной полости и её способности пережить очередной твой порыв альтруизма, который оборачивается кровавой кашей.

Я невольно усмехнулся, хотя лицо болело и казалось деревянным, не слушающимся мимических мышц. Криво, устало, без веселья, но всё-таки усмехнулся, потому что иначе на фоне всего увиденного и сделанного можно было бы просто сесть и заплакать. Я перевёл взгляд на суетящегося Ги, из которого будто вытащили половину прежней злобы. Но он живой. И послушный. Пока по крайней мере. Полезный, потому что мог рассказать о том что происходит вокруг.

Заимка перестала быть местом, где мы могли вписаться в чью-то маленькую горную стаю, стать частью их сообщества, найти союзников или хотя бы нейтралитет. Теперь она полностью наша.

Глава 13

Я открыл глаза и первое, что ощутил, это тяжелый, застоявшийся воздух натопленной хижины. После нескольких дней непрерывного бродяжничества, когда спать приходилось в полглаза на промерзлой земле, укрываясь от ветра за случайными камнями, этот спертый дух казался невероятной роскошью. Тело гудело от накопившейся усталости, мышцы налились свинцом, требуя покоя. Молдра спала на соседней лежанке, дышала ровно и глубоко, и будить её совершенно не хотелось. Тёмная эльфийка вымоталась ничуть не меньше моего, а, может, гораздо больше и сейчас, в редкую минуту безопасности, её лицо утратило привычное надменное выражение, став просто усталым.

Я лежал и прокручивал в голове события вчерашнего вечера. Сразу после раннего ужина, следуя сухому совету моей напарницы, я провел с пленным гоблином короткий и предельно жесткий инструктаж по поводу его караульных обязанностей. А перед самым отбоем, старательно игнорируя скептические взгляды Молдры, пообещал Ги, что отпущу его на волю через три года верной службы. Этот уродливый ублюдок никак не отреагировал внешне, не стал кланяться или благодарить, но я отчетливо видел, как эта мысль проникла в его примитивный мозг и прочно там закрепилась. После этого мы провалились в сон, тяжелый и беспросветный, как падение в колодец.

Теперь, окончательно проснувшись, я прислушался к собственному организму, пытаясь оценить последствия вчерашнего системного вмешательства. Я потянулся внутренним усилием к своему резерву и сознательно прогнал по телу малую волну энергии. Ощущения оказались поразительно четкими. Внутри разлилась плотная, упругая тяжесть, словно кто-то действительно вшил мне в живот эластичный металлический корсет. Это не имело ничего общего с дешевыми сказками телевизионных экстрасенсов, а происходило со мной здесь и сейчас, превращая мое мясо во что-то принципиально иное.

Мысль о том, как этот внутренний барьер поведет себя под реальными ударами копьем или чужими когтями, вызывала жгучий интерес. Я поймал себя на желании немедленно проверить навык в деле, без риска получить проломленный череп. Система уже списала свою дань в виде очков, и следующий шаг требовал не покупки новых уровней, а долгой, въедливой привычки к собственному измененному телу. А вот чего мне действительно хотелось прямо сейчас до зубовного скрежета, так это выбраться из душной хижины наружу, смыть с себя липкий пот, въевшуюся грязь вчерашнего скоротечного боя и проверить, умеет ли мое новое внутреннее хозяйство подчиняться воле, а не только рефлекторно сжиматься в момент удара.

Я поднялся, стараясь не скрипеть половицами.

— Куда? — сонно пробормотала Молдра, даже не открыв глаз, а просто фиксируя мое движение в пространстве.

— До ручья, — ответил я, натягивая куртку. — Умоюсь, заодно дров свежих приволоку. Иначе скоро сам себя в луже перестану узнавать. Спи, я покараулю снаружи.

Она приоткрыла один глаз, скользнула взглядом по моей заросшей физиономии, на которой засохшая кровь, копоть от костра и густая щетина давно сплавились в единую маску опустившегося маргинала, и молча отвернулась к стене.

Я перевел взгляд на угол, где у стены сидел гоблин.

— Ги, — тихо произнес я. — Заканчиваешь возиться с водой и ложишься. Ночью тебе снова караулить. На первый оклик встаешь мгновенно. На первый же, ты меня понял?

— Так точно, — кисло отозвался раб, продолжая скрести котел и даже не обернувшись в мою сторону.

Я толкнул тяжелую дверь и вышел наружу. Горный мороз немедленно ударил в лицо наотмашь, как трезвая пощечина, от которой утренние мысли мгновенно выстроились по стойке смирно. После спертого воздуха и жара печи воздух Барзаха казался жестким, почти стеклянным на вкус. Я спустился к ручью. Вода неслась по камням быстрая, кристально светлая и настолько ледяная, что суставы пальцев сводило судорогой от одного только взгляда на нее. Я присел на корточки, зачерпнул воду ладонями и плеснул в лицо. Кожу мгновенно обожгло холодом. Второй плеск пришелся на шею, третий на спутанные волосы, и в этот момент во мне проснулось упрямое желание довести