Тайна Лукичёвского Беловодья - Евгений Калачев
Шрифт:
Интервал:
Закладка:
– Сержант, ты, знаешь, что у нас в салоне пассажирских кресел нет? – улыбнулся капитан ВВС, поглядев на Антонину с белобрысым пацаном, сидевшим на большом кованом чемодане.
– Знаю, – сказал Сергей.
– Но летим мы только до Абакана с посадкой в Кемерово, а там придется вам добираться на попутке, а это четыреста с лишним километров, – сказал капитан ВВС.
– Знаю, – сказал Сергей.
– На постоянку едете или по службе, или посмотреть? – спросил капитан ВВС.
– По службе, ну и жить там будем, – сказал Сергей.
– А где служить будешь, сержант, если не секрет? – спросил капитан ВВС.
– Не секрет, в городском отделе, – сказал Сергей.
– Там у вас в парке есть замечательный ресторан, «Летний» называется, – засмеялся капитан ВВС.
– Понял, – улыбнулся Сергей. – Встречу – сопровожу прямо до входа.
– Почему до входа, сержант?! – спросил весело капитан ВВС.
– Потому что на службе не положено, – сказал Сергей. – Но угостить – угощу!
– Ну, договорились. – Капитан пожал жесткую ладонь сержанта. – Анатолий.
– Сергей.
Капитан ВВС оглянулся на солдат, которые грузили большие тяжелые зеленые ящики в самолет под присмотром второго пилота в лейтенантских погонах.
– Сейчас примем груз, пришвартуем его как следует, а потом и вы на борт поднимайтесь.
– Спасибо, товарищ капитан, – сказал Сергей.
– Спасибо скажешь в «Летнем», а пока долететь еще нужно, – уже серьезно сказал Анатолий Верещагин.
Когда подошли к низенькому металлическому трапу, Егорка замер от нахлынувших на него чувств: одно дело – издалека рассматривать самолет с настоящими крыльями, на которых крепились настоящие моторы с пропеллерами, на высокое хвостовое оперение, возвышающее над фюзеляжем, на круглые окна-иллюминаторы, на черные резиновые колеса шасси, которые крепились к крыльям и которые своими высокими стойками задирали вверх стеклянную кабину летчиков, а другое дело – видеть весь этот самолет в такой близи, что можно потрогать его рукой, чтобы убедиться, что он настоящий, а не какой-то там игрушечный. Самолет блестел алюминиевыми боками на солнце, а на его хвосте и крыльях были красные звезды, которые указывали на то, что самолет был военным. А уж когда мама поднялась по трапу в самолет и остановилась в полукруглой двери, чтобы взять чемодан, который подал мужчина в портупее, и его, Егорку, он понял, что наконец-то сбудется то, о чем мечтают все мальчишки в его возрасте – полетать на настоящем самолете.
Штурман закрыл дверь самолета и прошел в кабину, где было его рабочее место, но дверцу за собой оставил открытой, поэтому Егорка видел и самого штурмана, который склонился над картой, и кресла, в которых сидели пилоты, слышал, как первый пилот переговаривался по рации с диспетчером аэродрома, видел, как пилоты переключали тумблеры, нажимали кнопки. И вдруг раздался оглушительный звук – завелись двигатели, и мама показала Егорке рукой в круглый иллюминатор, где со стремительной скоростью закрутились пропеллеры, сливаясь в один полупрозрачный ровный круг.
Двигатели, разогревшись, стали работать более равномерно, монотонно, и намного тише, чем вначале, и только Егорка начал привыкать к этому ровному звуку, как стали происходить более интересные события: летчик снял самолет с тормозов, и он плавно начал выруливать непосредственно на взлетную полосу. На взлетной полосе двигатели заработали еще сильнее, раскручивая пропеллеры на больших оборотах, но Егорка расслышал голос диспетчера:
– Взлет разрешаю!
И самолет стремительно покатился по бетонному полю, разгоняясь все сильнее и сильней и в какой-то момент самолет перестало потрясывать на стыках бетонных плит, и вдруг нос самолета устремился вверх, и Егорка с удивлением увидел в иллюминатор, как под ними проплывают деревья, становящиеся маленькими, как кустарник, и постройки, превратившиеся в какие-то маленькие домики, словно будки для собак, и машины, которые стали казаться игрушечными. И это было так удивительно, что Егорка, сидевший на деревянном зеленом ящике, рядом с мамой, высвободился из её рук и уперся лбом в иллюминатор.
Огромный город, в котором он родился и в котором он умирал клинической смертью, и в котором он прожил большую часть своей маленькой жизни, проплывал под крылом. Прощаясь, сверкнула своей гладью Обь, по которой он с мамой еще совсем недавно плыл на белом пароходе, и начались поля и перелески, которые рассекали грунтовые дороги, и небольшие речушки, а вскоре и вовсе самолет нырнул в белые облака, а когда вынырнул из них, они оказались совсем в другом мире: вверху солнце и бескрайнее голубое небо, уходящее за горизонт, а внизу ковер из белых кудрявых облаков, которые казались Егорке такими же твердыми, как земля, по которой можно ходить. Егорка почему-то вспомнил про сестренку Любашу, которая рассказывала про качающуюся землю, на секунду пожалел, что не походил по той качающейся под ногами земле, но в следующее мгновение забыл и про сестренку, и про её качающую землю, потому что самолет вдруг резко наклонился на одно крыло, ложась на выверенный штурманом курс.
И вдруг звук двигателей стал приглушенным, а в ушах закололо. Егорка повернулся, чтобы сказать об этом маме, сглотнул слюну, в ушах боль прошла, но по-прежнему что-то мешало слышать, как раньше. Мама давила пальцами на свои уши, потом широко зевнула.
– И ты зевни, – сказала она сыну.
– А я спать не хочу, – сказал Егорка.
– Зевни от давления, и все пройдет, – повторила мама.
И Егорка зевнул, в ушах что-то заскрипело, забулькало, и все стало, как прежде – шум двигателей стал отчетливо слышен, а боль в ушах прошла совсем.
Потом мама достала из авоськи свертки из газеты, развернула их, и они начали есть котлеты из заводской столовой, которые на прощанье наложил им Александр Федорович, хлеб с вареными яйцами, которые солили щепотками соли из спичечного коробка, а запивали
