Кенигсберг - Алексей Лапышев

Я стоял на крыльце с Анной, с ближними молодыми и с Суворовым.

—Государь! — крикнул полковник Преображенского полка. — Полки в порядок поставлены! Прошу!

Я вышел.

—Солдаты и офицеры! — сказал я. — Вы ходили по чужим землям и носили в своих штыках не только страх, но и честь. Вы стоите здесь в чужом морозе, и вас здесь — восемь тысяч. Восемь тысяч — это не цифра. Это восемь тысяч матерей, которые ждут домой. Восемь тысяч мужей, которые не должны умереть зря. И я, ваш государь, клянусь: вы не будете умирать зря.

Я поднял руку.

—С Новым годом, солдаты!

И — то самое. Из восьми тысяч глоток. То самое «ура», которое работает лучше залпа. Оно шло волной, оно подняло снег с плаца, оно шло от сердца к сердцу и, я был уверен, услышано в Москве и в Варшаве.

Я начал раздавать подарки. Так было принято — в Новый год государь даёт войску. Шинели двойные, каждому рядовому — по полтине на руки, унтер-офицерам — по рублю, офицерам — по имени, в список, с рукой. Солдатам — мясо, крупа, сало, квас, чай. Полкам — новый набор барабанов, литавры, знамёна. Бригаде — новые ружья с лучшим замком, с штыком нового чертежа.

И каждому — по монете на счастье. Полтинник, чеканный на месте, с гербом и годом, в кармане шинели. Десять тысяч монет — в десять тысяч карманов, в десять тысяч семей по всей России от Балтики до Амура. Пусть помнят.

Суворов стоял рядом и смотрел на полки как на свои собственные глаза.

—Государь, — прошептал он, — полк. Полк теперь — душа армии.

—Душа, — сказал я. — А тело мы построим к весне.

—Верно, — сказал он и улыбнулся редкой своей улыбкой. — Государь, а с кружками и с квасом на исходе года?

—Тоже. Квас в каждой роте. Каждому — кружка и по полбутылки на человека.

—Так это же как у пехотинца на войне! — засмеялся Суворов.

—Как у пехотинца в мир, — сказал я.

Мы обошли фронт. Анна, рука в моей, подставляла солдатам рюмки — русская водка, по-праздничному, горько и славно. И каждый солдат, принимая, сказал: «Благодарим, государь!» И мне казалось, что их голоса сегодня чуть теплее обычного.

___________________________________________

Обед был долгий и шумный.

Стол ломился: стерляди в шампанском, гуси в вине, расстегаи, пироги с грибами, гречка с молоком, мёд, свежие фрукты из оранжерей, чай с лимоном и, разумеется, водка с солёными огурцами.

Мы с Анной сидели во главе. Новгородцы — по левую руку, молодые — по правую. И сидели уже ближе по парам, и на лицах было то выражение, которое бывает у людей после первой ночи вместе — если, конечно, понимать, что «первые ночи» в восемнадцатом веке наступают так рано. Не так уж строги были нравы в то время, как нам потом пытались навязать. Тем более у нас.

—Государь, — Борис-Порфирий заерзал на стуле. — Пирог с грибами — один или два?

—Ешь два, — сказал я. — У тебя впереди длинная жизнь, невеста твоя за тебя досидит.

—Государыня! — крикнул Ян Шнайдер. — А вы говорили, что солидные люди за столом молча сидят!

—Я молчала на трёх балах, — сказала Анна. — Хватит.

—Слышь, — сказал Тихон Леший, наклоняясь к Мирону. — Вишь, князья-то теперь как соколы сидят. А вон вчерась у Президентской канцелярии воду носили.

—Так и будет носить, — сказал Мирон. — Только теперь будут называться «главным управлением».

Степан Ратманов разглядывал серебро на столе:

—Государь, а это, стало быть, ваше?

—Моё, — сказал я. — И потомки наши будут по этой чашке вспоминать нас.

—По чашке? — Яков Сивый фыркнул. — По пушке надобно вспоминать, государь!

—Тише ты, — сказал Родион Волхов. — За столом не орут.

—Да я же шутю.

—Ты шутю, — сказал Мирон, — а пушки у тебя в голове.

Я подождал, пока шум стихнет наполовину.

—Господа, — сказал я. — У меня есть ещё одно объявление. Не для балов и не для Сената — для вас.

Столовая стихла.

—Ваши роды — старшие — согласны. Но я хочу, чтобы вы поняли это правильно. Ваши младшие кланы теперь будут не просто ветвями родов. Они войдут в императорский клан прямыми вассалами и родственниками императора. По крови и по службе. Ваши дети будут расти с моими. Ваши слободы будут соотноситься с моими проектами. Ваши дома будут иметь долю в императорских делах — и наравне с вами отвечать за их успех.

Пауза.

—И, кроме того. Сенат сегодня будет подтверждать новые княжества. После этого — вы уже не просто молодые аристократы. Вы — князья. Императорские князья, если можно так сказать. Каждому из вас — своя земля, свои люди, своя ответственность. И своя защита. Моя.

—Государь, — Лев Демидов медленно поднялся. — Это... то есть вы имеете в виду, что вы делаете нас родственниками?

—Я делаю вас родственниками императора, — сказал я. — И я ожидаю, что вы будете относиться к этому как к обязанности, а не как к привилегии.

—Государь, — Прокофий Демидов поднялся следом. — Позвольте спросить: а кто против?

—Вы? — спросил я.

—Нет, государь, — он рассмеялся. — Вы не поняли: я спрашиваю — кто из наших ревнителей может быть против? Кумани? Шереметев? Долгоруков?

—Все согласны, — сказал Долгоруков-Крымский. — И все задумались.

—А те, кто задумались, — сказал Юсупов-старший, — они уже согласились. Но они вспоминают, кто из их родни теперь сядет в князья императорские, а кто останется простым дворянином. Это политика. Так было всегда.

—Именно, — сказал я. — И я хочу, чтобы вы это понимали. Теперь вы все — одна семья. Но семья с последствиями. Кто предаст — будет отвечать перед всеми, кто есть в этой комнате. И перед мной.

—Государь, — сказал Шереметев-старший. — Это большая вещь. И она дурно пахнет политикой.

—Государыня? — обратился я к Анне.

—Я согласна с мужем, — сказала Анна, — и скажу вам вот что. Мы не берём у вас свободу. Мы даём вам силу. А сила без ответственности разрушает. Поэтому обязательства идут впереди привилегий. И вы все — с нашими обязательствами.

—Верно, — сказал я. — И, господа, я хочу, чтобы вы знали: вы не подведите меня здесь. Но если