Чага - Йен Макдональд

– Как будто стоишь на прогулочной палубе огромного старинного океанского лайнера, проплывающего у самого берега инопланетного архипелага, – сказала она диктофону.

Контраст между местом, где она застыла, и тем, что находилось за его пределами, был так же велик, как между сушей и морем, и граница казалась такой же зыбкой и неясной. Не было линии, за которой земля переставала быть землей; было постепенное заражение высокогорного леса разноцветными шестиугольниками инопланетного напочвенного покрова, запускавшего между древесных стволов пальцы, усики и странные цветы, из которых складывались пугающие псевдокоралловые формы низовой Чаги. С расстоянием чуждый риф становился все гуще, а деревья редели; лишь самые высокие и сильные выдерживали натиск молекулярных процессоров, тянулись к небу подобно мачтам севших на мель кораблей. В километре за линией прилива от медленно надвигающихся сухопутных рифов взмывала на триста метров ввысь стена красных столбов, прежде чем раскрыться покровом смыкающихся шестиугольных лиственных пластин.

– Великая Стена, – сказала Габи, описывая диктофону раскинувшийся перед ней пейзаж. Дальняя Чага, что поднималась к укутанной облаками Кириньяге, давала о себе знать лишь мимолетными деталями: промельком разжатой белой ладони далекого рукодрева, покачиванием покрытых мхом пузырей, отблесками кристаллов. «Что за лодка может отплыть от подобного берега навстречу этому кораблю тщеславия?» – подумала Габи.

– Семь минут. Тринадцать сантиметров. Дольше, чем большинство.

Пока он не заговорил, Габи не замечала белого мужчину, стоявшего рядом с ней у перил. Она не помнила, стоял ли он здесь до ее прихода или же подошел позже. Невысокий, лысеющий, с постепенно растущим брюшком мужчины в конце четвертого или начале пятого десятка. Кожа у него была смуглой и дубленой, зубы – плохими, а говорил он с акцентом белого африканца. Он не мог принадлежать к числу Прекрасных, и даже к Прессе. Он явно был из Персонала. На нем были ботинки из буйволовой кожи, форма цвета хаки и жилет с множеством карманов – все без малейшего следа обязательной иронии в духе двадцать первого века. Он выглядел как последний из Великих Белых Охотников.

Он им и был.

Его звали Прендерлит. У него были безукоризненные манеры.

– Прошу прощения, что вторгаюсь в ваши размышления, но если люди увидят, что я с кем-то разговариваю, они не станут подходить и расспрашивать меня об убитых мною животных.

– А разве это не ваша работа?

– Убивать или рассказывать?

– И то и другое.

– И то и другое не включает в себя обязанность терпеть высокомерие кинозвезд, пьяниц и чертовых журналистов.

– Я – чертова журналистка.

– Однако вы первым делом подошли к перилам и стали смотреть на эту чертову штуковину. И простояли тут семь минут.

– А значит, с этой журналисткой разговаривать стоит.

– Да, – просто ответил он.

«А значит, и с тобой тоже разговаривать стоит, – подумала Габи, – потому что ты – мой ракурс. Последний Белый Охотник. Но ты осторожен, как те животные, на которых ты охотишься, и, сказав об этом, я тебя спугну, так что придется и мне быть столь же осторожной». Габи незаметно повысила чувствительность своей маленькой черной машинки. Программы обработки на улице Тома Мбойи отсеют всю болтовню и шум.

– И что, по-вашему, это такое? – спросила Габи. На другой стороне террасы постепенно перерастал в ссору спор между Бретом Истоном Эллисом[155] и Дэмьеном Херстом[156]. Гости окружали их, предвкушая драку. Жужжали камеры. Прендерлит положил руки на перила и устремил взгляд на Чагу.

– Я ничего не знаю обо всей этой чепухе про пришельцев с другой планеты.

– По самой свежей теории, она не создана маленькими серенькими человечками, а зародилась в газовых облаках Ро Змееносца в восьмистах световых годах отсюда. Там нашли следы тех же сложных фуллеренов, которые присутствуют в Чаге. Целая цивилизация, развившаяся в космосе. Они предполагают, что ей не меньше сотни тысяч лет.

– «Они», – повторил Прендерлит.

– ЮНЕКТА, – уточнила Габи.

– Скорее всего, они правы. Им об этом известно больше, чем мне, так что, если они говорят, что это газ, – значит, это газ. Газовые облака, маленькие серенькие человечки – я ни в том, ни в другом не разбираюсь; это попросту не часть моего мира. Видите ли, мне дали ровно столько образования, чтобы я мог справляться с проблемами и хорошо исполнять свои обязанности, но не думать. Нам казалось, что Кения – не та страна, где нужно думать. Здесь нужно делать, а не думать. Ездить верхом, растить еду, охотиться, водить машину, летать. Делать. А что тебе нужно думать, решала страна. Никто из нас не замечал перемен, происходивших прямо у нас под ногами: меня вырастили анахронизмом, в новой, думающей Кении не пригодным совершенно ни к чему. Единственное, что я мог сделать, – это найти себе такую же анахроничную и бесполезную работу, как и я сам. Это чертово место никакого отношения не имеет к настоящей Кении. Чертов луна-парк. Даже животные здесь – фальшивка; они выкопали бульдозерами водопой, чтобы американцы могли фотографировать слонов. Но вот в чем ирония: теперь, когда с туристами покончено, чертовых животных тут больше, чем когда-либо, и все они идут туда. Я насчитал сорок пять слонов за один день; но всем уже наплевать. Скажите мне, как она может быть чужой, если туда идут животные? Откуда газу знать, как создать нечто подобное? Мне кажется, это что-то старое, что-то, о чем животные когда-то знали и до сих пор не забыли, что-то, рожденное самой Африкой. Здесь, в Восточной Африке, начало всего; эта земля очень стара, и у нее долгая память. А еще она сильна: быть может, Африке надоело то, что творят с ней люди – думающие люди, – и она решила себя отвоевать. Вот почему животные не боятся. Она возвращает себя им.

– Но отбирает у вас, – сказала Габи.

– Не мою Африку. – Прендерлит оглядел знаменитых и прекрасных людей. Свара рассосалась, оставив после себя недовольные мины и косые взгляды. Лиф Феникс[157] раздавал сигареты к заинтригованному ужасу прочих гостей. Воздух наполнил звон. Головы повернулись. Официант в неироничном, совершенно не в духе двадцать первого века, пиджаке с леопардовым принтом шел по террасе, играя на ручном бар чаймс[158].

– Обед, – объявил Прендерлит.

По плану рассадки Габи оказалась на дальнем конце длинного стола, между знакомым ей борзописцем с «Би-Би-Си онлайн» и голливудским кинобогом, который трепался о том, что работает над пятнадцатью мюзиклами одновременно, и мало о чем еще. Прендерлита усадили на другом конце стола, на чемпионский трон, и окружили знаменитостями. Габи смотрела, как он травит свои