Экономическая эволюция. Новый взгляд на мальтузианство, этнический отбор и теорию системной конкуренции - Лэминь У

грамотности, но всего 200 или 300 лет спустя, согласно единой теории роста Джонса и Галора, они вновь стали полезными продуктами, что, в свою очередь, подавило рост населения. Если бы не новые средства распространения знаний (книги, интернет), которые разорвали связь между технологической культурой и генетическим отбором, демографический переход возвестил бы предел индустриальной цивилизации.

Многоуровневый конкурентный отбор

Чтобы упростить анализ, теория полезных продуктов определяет их как конфликт интересов между личностью и коллективом. Однако общество разделено на многие уровни: страны, провинции, округа, поселки, деревни, домохозяйства, персоналии. Пока существуют конфликты интересов в выживании и воспроизводстве между двумя соседними уровнями, мы можем различать продукты для выживания и полезные, принадлежащие к соответствующим уровням. Следовательно, в широком смысле то, что описывает теория полезных продуктов, на самом деле представляет собой конфликт между конкуренцией на низком уровне и на высоком. Культура, технология или товар могут быть продуктом для выживания в деревне и полезным продуктом на уровне поселка и округа, но по достижении провинциального и государственного уровня могут вновь стать полезным (вспомним определение: он способствует выживанию человека, но становится препятствием для выживания коллектива. В данном случае это то, что способствует выживанию деревни, но не поселка и округа). Степень, до которой это распространится, зависит от суммы двух сил на всех уровнях, от того, какая из них больше, а какая меньше.

Иногда экзистенциальные интересы большого сообщества могут противоречить интересам малого, но при этом согласуются с индивидами, находящимися в самом низу иерархии, поэтому полезные продукты малого сообщества становятся продуктами для выживания в большом. Например, европейская традиция индивидуализма во многом проистекает из личных интересов христианской церкви. Когда верующий умирает, будет ли его наследство оставлено семье или пожертвовано храму? Если второе, то как избежать скандала с семьей? Это зависит от идеологического воспитания. Чтобы получить большее наследство, церковь призывает людей избавиться от контроля семьи и добиваться независимых имущественных прав[102]. Это необязательно тщательный расчет священника, поскольку церкви также конкурируют между собой. В гонке выживания наиболее приспособленных победили те, кто лучше впитывал ресурсы[103].

Взаимодействие страны и семьи происходит по сходной логике. Чтобы получить больше ресурсов и инвестировать в конкуренцию между странами, правительство намеренно подавляет силу рода и семьи[104]. Есть мнение, что независимость личности от семьи — ключевое условие начала экономического роста нации. Если взглянуть на взаимодействие между отдельными людьми и семьями, то окажется, что личная независимость как полезный продукт не имеет будущего. Однако с развитием общества появились институты, такие как государство и церковь, которые стоят выше семьи, и их интересы вступают в противоречие с ее интересами. Если интенсивность конкуренции между странами превышает остроту конкуренции между семьями, общество и культура склонны превозносить значение государства и принижать семью, так что разобщенные индивиды будут привязаны к стране и независимыми от семьи. В данном случае централизация организаций высокого уровня играет роль спускового крючка для взрыва полезных продуктов.

Это так называемый групповой многоуровневый конкурентный отбор.

Парадокс спящего вулкана

Выше описаны три новых механизма, вдохновленных теорией группового конкурентного отбора, которые могут частично объяснить современный экономический рост. Однако эти механизмы можно рассматривать как второстепенные по сравнению с четвертым, о котором я сейчас расскажу.

Этот механизм, подобный большому взрыву полезных товаров, также основан на смене ролей в конкурентном отборе, но способствует этому совершенно иное. Это эндогенное критическое явление, которое встречается только в системной конкуренции.

Многие думают, что это клише. «Это непросто. Хорошая система приносит экономический рост, а тот способствует распространению системы. Это процесс положительной обратной связи». С тех пор как Дарвин опубликовал «Происхождение видов», идея конкурентного отбора проникла в тысячи исследований социальных систем, особенно в институционалистской интерпретации экономического роста. Следы таких идей встречаются повсеместно. Однако у таких исследований есть общая неразгаданная тайна, которую я называю парадоксом спящего вулкана.

В 1993 г. научный руководитель моей докторской диссертации Брэдфорд Делонг и его сосед по комнате в Гарварде Андре Шрайвер опубликовали статью «Принцы и торговцы». Они обнаружили, что между 1000 и 1800 гг. н. э. в европейских городах при автократических монархах темпы прироста населения были ниже, чем, например, при парламентском правлении. Делонг и Шрайвер объясняли этот феномен хищнической природой автократий. Хотя это объяснение не согласуется с фактами[105], обнаруженный феномен по-прежнему остается убедительным доказательством системного взгляда на экономический рост. Однако это явление также поднимает вопрос: поскольку автократические монархии препятствуют росту (городского) населения, почему они доминировали в мире вплоть до Нового времени и не были ликвидированы ранее?

Приведу еще один пример. В своей последней книге «Пагубная самонадеянность» Фридрих Хайек, лауреат Нобелевской премии по экономике 1974 г., полностью сосредоточился на системной конкуренции (в книге она называется эволюцией). Он полагает, что свободная рыночная экономика, как своего рода «стихийный порядок», — система, которую общество тысячелетиями оттачивало в конкурентной борьбе, чтобы отделить зерна от плевел, поэтому мы должны благоговеть перед ней; а плановая экономика самонадеянно нарушила спонтанный порядок и потому обречена на провал. Но Хайек не объяснил, почему, если спонтанный порядок настолько хорош, а цивилизация развивалась на протяжении тысячелетий, она по-настоящему взлетела только 200 лет назад[106].

Этот парадокс также отражен в вышедшей в 2012 г. книге «Почему одни страны богатые, а другие бедные»[107], которая привлекла большое внимание и критику. Чтобы продемонстрировать преимущества инклюзивной системы, Дарон Аджемоглу и Джеймс Робинсон на большом количестве примеров древних обществ попытались проиллюстрировать: как только страна начинает участвовать в политической жизни, экономика взлетает; как только каналы для политического участия закрываются, экономика приходит в стагнацию и рушится. Не будем говорить о том, насколько их обзор точный, а определение политического участия узкое. Обсуждение экономического роста на примере древних обществ уже противоречит мальтузианской ловушке: если бы там также существовали хорошие системы, достаточные, чтобы инициировать положительную обратную связь между системой и ростом, разве цивилизация не выбралась бы из мальтузианской ловушки давным-давно? Я называю это парадоксом спящих вулканов. Про них целыми днями говорят, что они активны (положительная обратная связь между системой и ростом), но почему они тогда не извергаются?

В переписке по электронной почте профессор Робинсон пояснил мне, что они с Аджемоглу считали, будто мальтузианской ловушки не существует, поэтому Мальтус никогда не упоминался в книге. Хотя профессор и не говорил об этом прямо, судя по его исследовательской биографии, он отрицал мальтузианскую ловушку, чтобы избежать парадокса спящего вулкана. Ее существование предполагает, что древние общества не могли бы иметь положительной обратной связи между экономикой и системой; не означало бы это, что теория, изложенная в их книге, неверна? Потому-то они сказали, что вулкан был вовсе не