Экономическая эволюция. Новый взгляд на мальтузианство, этнический отбор и теорию системной конкуренции - Лэминь У

Я уважаю Мальтуса и Дарвина не меньше, чем «Великого Лю». Просто я ознакомился с их теориями в таком порядке, он не отражает порядок ценности идей этих мыслителей.

Некоторых Лю Цысинь раздражает именно потому, что его работы противопоставляют цивилизацию выживанию. Это пропаганда социал-дарвинизма. Однако, как я уже упоминал в предисловии, мы сегодня можем закрывать глаза на противостояние между цивилизацией и выживанием в силу исторической случайности. Эта противоречивая пара, вероятно, в той или иной форме предстанет перед нами в ближайшие полвека. Не стоит ли нам поблагодарить мыслителей за то, что предупредили нас?

Если «универсальные» ценности эпохи нельзя примирить с верховенством выживания в общечеловеческом смысле, именно их набор в итоге станет ненужным. Разве книга Лю Цысиня — это не просто полезнейшее описание экстремальной ситуации, чтобы мы могли увидеть, что «универсальные» ценности нужно срочно подлатать? Лю Цысинь размышляет не о том, может ли коллектив подавить индивидуума, а о том, способна ли рациональность подавить идеологию. На пороге катастрофы встает по-настоящему важный вопрос: какая политическая система будет благоприятствовать рациональности, подавлять влияние идеологии, помогать человечеству преодолевать трудности и позволит вновь объединить цивилизацию и выживание?

Вернемся к ловушкам хронической бедности. Полное название того, что люди обычно называют мальтузианской ловушкой, должно звучать как «ловушка Мальтуса — Дарвина — Лю Цысиня». Именно совместное действие этих трех механизмов сдерживает дальнейший рост доходов на душу населения. Я определяю ловушку Лю Цысиня так: в ней общество в условиях конфликта между выживанием и цивилизацией конкурирует за выживание, что затрудняет развитие цивилизации.

Когда человечество вышло из первого Темного века, ему пришлось прорываться через ловушку Лю Цысиня; как только оно выбралось оттуда, конкуренция превратилась из силы, подавляющей цивилизацию, в силу, способствующую ее развитию, и вторая линия защиты, дарвиновская ловушка (этнический конкурентный отбор), тоже не устояла; когда же цивилизация прорвала стенки дарвиновской ловушки, ей ничего не стоило преодолеть и мальтузианскую.

Это центральный сюжет мировой истории за последние 500 лет. Очевидно, что ловушка Лю Цысиня — самый важный и трудный барьер.

Но если вам кажется, что три имени — это слишком громоздко, достаточно одного человека, то феномен следует назвать ловушкой Дарвина. И мальтузианский механизм, и механизм Лю Цысиня воплощают собой этнический конкурентный отбор (в главе 8 объяснено, почему мальтузианский механизм, хотя он и не заключается в этнической конкуренции, стал ее результатом).

Девиз мальтузианского механизма — «больше» (больше рожать); девиз дарвиновской конкуренции — «бедность» (нищета); девиз механизма Лю Цысиня — «недостаточность» (недостаточная дальновидность). Каждый механизм — измерение конкурентного отбора. Суперпозиция трех измерений — изобилия, бедности и недостаточности — определяет основные характеристики доиндустриального общества.

Современный экономический рост обусловлен обращением конкурсного отбора вспять. Конкуренция за превосходство требует иметь меньше детей и сосредоточиться на качестве; конкуренция за богатство — сделать людей состоятельными, а страну — сильной; конкуренция за продолжительность — сосредоточение внимания на долгосрочных интересах. Лучшесть, богатство и продолжительность определяют основные характеристики эпохи роста.

Но вы наверняка смутно ощущаете, что это «прекрасное, богатое и продолжительное равновесие» на самом деле гораздо менее стабильно, чем «бедное, многочисленное, краткосрочное равновесие» Темных веков. Поэтому меня беспокоит возвращение тьмы, и эта озабоченность выходит за рамки модели системной конкуренции.

Надежность конкурентной модели

Вернемся к модели системной конкуренции. Возможность установления корреляции между моделью и реальным миром зависит, во-первых, от реальности механизма, а во-вторых, от надежности модели — остаются ли ее основные выводы верными после изменения параметров и структуры модели.

Мир эталонной модели представляет собой шахматную доску размером 20×20. По мере того как он становится больше, вероятность появления искры возрастает. Приведет ли это к тому, что переходы будут происходить всё раньше? Наступят ли Темные века, когда мир станет достаточно большим? Чтобы проверить это, я решил 50 раз смоделировать стороны моей шахматной доски от 2 до 60, каждое целое число при интенсивности конкуренции 100%, чтобы увидеть, как изменится зона роста в тот момент, когда она впервые преодолеет 25% (точка перехода).

Как показано на рис. 12.3, когда длина стороны меньше 13, Темные века будут продолжаться по мере ее увеличения. Чем больше становится мир, тем выше вероятность появления искры, но возрастает и вероятность появления «суперметлы» (мощного спартанского региона). Когда метла сметает искру, Темный век становится длиннее. Когда длина стороны превышает 13 и областей больше 169 (13×13), время перехода стабилизируется. Особенно когда длина стороны составляет от 20 до 60 — тогда время перехода не имеет существенной тенденции к увеличению или уменьшению. Я не стану предсказывать, что произойдет, когда длина стороны увеличится в тысячи раз, мой компьютер не сможет выполнить такое масштабное моделирование. Однако, учитывая, что сейчас количество стран на земле не превышает 200, а 3600 (60×60) достаточно, чтобы включить административные регионы нижнего уровня (штаты, провинции), информации, приведенной на рис. 12.3, достаточно. Таким образом, выводы базовой модели не зависят от размера мира и количества регионов, поэтому их можно считать весьма надежными.

Рис. 12.3. Изменение точки перехода в зависимости от длины стороны

Надежность — самое основное и высшее требование к академической теории. Ошибка мальтузианской теории в том, что она ненадежна. Во время учебы в докторантуре я постоянно думал, как найти ошибки в своей теории, подвергнуть ее сомнению и проверить, где она нестабильна. Я сохраняю теории полезных продуктов, этнической конкуренции и системной конкуренции в такой простой форме, потому что модель подобна машине. Чем сложнее механизм, тем больше деталей может выйти из строя. Как только в модели накопится слишком много компонентов, выводы окажутся под воздействием чувствительного предположения.

Когда исследователям есть что скрывать, они всегда усложняют модель, что позволяет не только прикрыть лазейки, но и продемонстрировать свои блестящие навыки и кропотливый труд. Чем больше людей публикуют свои статьи, тем невиннее становится простая модель.

Поэтому я максимально упростил модель, раскрыл ее основной механизм и от щедрот душевных согласился на тест: и чтобы убедить аудиторию, и чтобы убедить себя.

Модели похожи на людей: от бережливости к роскоши перейти легко, наоборот — трудно. После того как простая модель утвердилась, усложнить ее проще простого. Далее я попытаюсь усложнить модель конкуренции и попрошу вас посмотреть, верен ли ее основной вывод.

Предыдущая конкурентная модель предполагала, что в мире существуют только две системы: афинская и спартанская. Но на самом деле, даже если Древняя Греция, Древний Рим и современные промышленно развитые страны относятся к зонам роста, их рост тоже можно стратифицировать. Кроме того, в истории было несколько ужасных систем, которые ослабляли режим в краткосрочной и долгосрочной перспективе.

Можно ли включить в модели эти «деструктивные системы»?

Итак,