Томский телеграфист - Мария С. Бушуева

– Корова глупая!

– От такой же слышу.

– Вали в Тюмень!

– А ты со мной, как Равиль, не разговаривай. Хочешь, сама вали!

– Не хами.

– Ты – первая хамка.

В общем – поссорились. Галка хлопнула дверью и ушла к себе. А Диляра… Диляра… А что, ей, подруженьке-то, у неё и сундук полон, и супруг на месте. Э-э-эх придётся обратно уезжать, так что ж – уедет она, возьмет дочурку и укатит. Чай, мамка не погонит. Вот разве отец…

Но вдруг и правда – любовь?

Гульгузель лежала в ванной, вода успокаивала и грела её замёрзшее, никому не нужное тело. «Любовь? Да кто её знал-то, доченька, – вспомнились слова мамы, – только в книжках да в кино, а в жизни нужда да болезни, да тяжелый труд. Любовь богатые придумали. Вот у Диляры твоей будет любовь, у неё и так всё остальное есть: отец – шишка, дом полная чаша, здоровье от природы лошадиное, помнишь, как на дне-то рождения у отца она одна бутылку шампанского выпила и хоть бы что, а по виду – стрекоза узкоглазая, а? Вот ей-то Аллах и пошлёт недостающее. А что у неё недостающее? Любовь, девочка моя. А у нас с тобой всего ничего: ни денег, ни здоровья, ни семьи доброй, ни ума большого. Не верь, доченька, словам пустым, сболтнула тебе та девушка просто так. Одно у меня счастье за всю жизнь долгую – ты, монетка моя серебряная, и ты другого счастья не жди». – «Как же так, мамочка, как же так?» – «А всё повторяется, доченька, всё повторяется…»

Гульгузель задремала в ванной, звонок телефона разбудил – выскочила голая, пробежала, оставляя на паркете мокрые следы.

– Не приеду ни сегодня, ни завтра, не жди, – сказал жёстким голосом Равиль, – а лучше вообще собирай вещи и езжай обратно вместе с Динарой. Я женюсь.

Даришь другим свой аромат, о, базилик,

Даришь веселье другим, о, базилик!

Мне же страданье и боль, о базилик!

Мокрые холодные следы…

* * *

«В 1399—1401 годах в Чимги-Туру после поражений, нанесенных ему сначала Тамерланом, а затем ханом Заволжской Орды Темир-Кутлуем, бежал известный по взятию Москвы Тохтамыш и на какое-то время стал во главе Тюменского ханства. Но золотоордынского трона вернуть он не смог. В Чимге-Туре жизненный путь Тохтамыша закончился…»

* * *

Прибежала к Диляре, нет, слёз не было, ледяное пламя ненависти к Равилю слёзы высушило. И про ссору с подругой даже не вспомнила – ни когда в дверь звонила, ещё в ту, которая ведёт в общий тамбур на четыре квартиры, ни когда упала у неё на табурет в кухне, доставая из пачки сигарету. И Диляра не стала вспоминать – мало ли что бывает между близкими людьми, а Галка ей с детства родная. Только сказала, криво усмехнувшись: «Прогонит его она скоро, кошель опустошит и прогонит, помяни моё слово!»

На столе кухонном изящная, дорогая ваза с цветами. Дилярка – злючка та ещё, но обожает красивое. Может час сидеть, уставившись на какую-нибудь осеннюю ветку за окном. И сейчас слушает Галку, а сама с разноцветного букета глаз не сводит. Однажды на даче, Диляра еще в десятом классе училась, мать её взяла и обобрала с куста, который напротив террасы, всю красную смородину. Так Дилярка такое устроила – ужас! Готова была убить, честное слово! Рыдала и орала, как оглашенная. «Ты! Мне! Мой куст! Мой куст! Я на него каждый день смотрела!!! Он такой красивый! Ягоды светились! А ты! А ты!»

Отец её тогда поехал куда-то и привез еще один куст, весь в ягодах, и ночью, пока любимица-дочка спала, заставил рабочих куст посадить рядом с тем, который был уже без ягод. И что же? Только скривилась утром. Фи, не могли найти правильное место, надо было чуть подальше и левее. А так – некрасиво.

И сейчас сидит, не просто любуется цветами, а будто и сама ими становится: душа её вероломная вся не здесь, с подругой, а там, где нежные лепестки… Но вдруг очнулась:

– Уезжаешь?

– Что же мне делать, скажи! И жить негде.

– Неужели женится на столице?

– Это не наша столица, – вдруг произнесла тихо и отчетливо.

– Оставь! – махнула рукой Деляра. – У меня муж русский. Потому что не в моём характере быть не единственной! Я только одного татарина люблю – отца. И он правильно говорит: мы с русскими братья на все времена. И столица наша.

– Не наша, – упёрлась Галка.

– У меня здесь похоронена бабушка и двоюродный дед, репрессировали его, кажется. А ты говоришь – не наша. Где предки похоронены, там и родина.

– Значит, не моя. Моя – Казань. – Галка заплакала.

Дилярка засуетилась.

– Ну – кофе? Ну – чай? Не плачь. – Обняла Галку за плечи, чмокнула сухими узкими губам в щеку. – Кожа у тебя такая бархатистая, никакие кремы не нужны, а ты ревёшь!

– Что мне от моей кожи!

– Ну, прямо водопад, глупышка!

– Тебе хорошо-о-о. Твой Николай тебя на руках носит, как Шамаханскую царицу! Он тебе нико-никогда не изменит! И вторую жену не заведёт! – Галка начала икать.

– Водички давай попей.

– Как м-мой пе-петух!

– Слушай, родная моя глупая подруженька, помнишь сказку про петуха? Как-то, когда отец мой уж сильно далеко от семейного очага ускакал, мать моя ему такую сказку рассказала. Мне было десять, и я хорошо запомнила. О петухе! Да-да! – Диляра засмеялась. Смех у неё звонкий, будто старое прабабушкино монисто позвякивает. – Слушай. Значит, в одном курятнике жил-был петух. И всё кричал курицам, а кур было у него много: «Я – шах-петух! Я – хан-петух! Курочки мои послушные, скажите, кто на свете красивее всех? Кто умнее всех на свете? Кто сильнее и храбрее всех? У кого разноцветных перьев всего больше?» И курочки все сбегутся и кудахчут: «Ку-да, у-да ясный хан, куда-куда, светлый хан, дивный наш султан, великий падишах, кто может на свете с тобой сравниться? Нет никого под полумесяцем нашим храбрее тебя, нет никого умнее тебя. Даже солнце само не сможет затмить сверкания твоих разноцветных перьев!»

– Здорово рассказываешь! – улыбнулась сквозь слёзы Гильгузи.

– А я так буду своим детям рассказывать. – Диляра тоже улыбнулась – и так мягко, просто, как мама Галкина иногда, честно слово. – Вот уложу всех петухов, а потом сниму эти кожаные штаны. – Диляра подергала свои модные брюки. – Надену юбку, Николаю буду верна до гроба и начну ему рожать одного за другим… Ну, слушай,