Томский телеграфист - Мария С. Бушуева

после получения прав на вождение машины рано утром она была уже в Тюмени. Мамка поплакала, поплакала, но здоровенький вид и смышлёность внучки её быстро утешили.

– Ничего, ничего, доченька, проживём. И не такое у нас бывало. Вот моя прабабушка-то, когда овдовела, её хороший человек пожалел, женился, чужих детей поднял, тогда и моя бабушка родилась… А твой Равиль… – Мать замолчала, не стала соль на рану сыпать.

Вышел их соседней комнатушки заспанный отец. «Слышал или нет, – испугалась Гульгузель, – а если слышал, вдруг погонит? Обзовет дочь дурным словом – и прочь из дома? Характер-то у него ой-ёй-ёй какой».

– Доченька вернулась, – зашептала мать, – и вот внучка твоя, гляди, старый, нежная, как вода… Обними малышку.

– Всё я слышал, дочь, – хмуро проговорил отец, мельком глянув на притихшую внучку. – Равиля твоего за то, что нашёл себе ещё одну жену, не осуждаю. Как в Коране сказано: «Женитесь на тех, что приятны вам, женщинах – и двух, и трех, и четырех…» А вот то, что ребёнка на себя не записал – великий грех.

И отец пошел в кухню. Полилась вода.

– Чай будет пить, – шепотом сказала мать, – совсем стал больной.

– Он вроде никогда Корана и в руки не брал? – удивилась обиженная Гульгузи: пусть лучше бы отец погнал её, оскорбил, но – оправдать Равиля! Нет! Никогда!

– И вино перестал пить. Уж о водке и не говорю. Это все от русских пришло, – так теперь говорит. – И в мечеть ходит.

В кухне закипел чайник. Потом послушался сипловатый голос отца: «Бисмиллахи ар-Рахмани ар-Рахим…»

– Чего это он? – удивилась Гульгузель.

– Так он всегда теперь перед едой… Это его наш сосед с третьего этажа, учителем в медресе работает, он и подучил его. Да ты его помнишь: он у вас физкультуру преподавал и ещё труд, кажется.

– Фаиз? – удивилась Гульгузи. – Он ведь молодой такой, спортивный. И жена у него русская красавица, английскому языку детей обучала?

– Нету сейчас никакой жены у него. Бросила его, за американца вышла и с ним уехала. Оттого, наверное, Фаиз и в веру ушёл, как придёт из медресе, садится за умные книги, всё по истории читает да про Сибирь.

– Ма-ам, есть хочу, – захныкала трёхлетняя Динара, которой наскучило сидеть тихо на краешке старого дивана. Дедушка, сначала напугавший, вдруг понравился ей. Он хорошо сказал о папе, а папа он – во! Такие игрушки дарит! А мама – мама то плачет, то ругается.

– Бабушка тебя покормит. Слушайся её. А я пойду, пройдусь по городу.

– И свинину теперь не ест, – сказала мать, качнув поседевшей головой, – а как любил картошку жареную со свининой с рюмочкой вечерочком, а? Теперь говорит: грешен я был, оттого и не дряхл телом, а душа болит и ноги отказывают.

– Пойду прогуляюсь, – повторила Гульгузель.

…И скучно, скучно ей было ходить между старыми пятиэтажками своего района, и даже центр красивого родного города после небоскрёбов Москвы, после её дворцов и ярких дорогих подсветок, делавших здания похожими на декорации в театре, показался невидным, выросшие новые дома не радовали, а только удручали – они для богатых, тех, кто сидит у нефтяной трубы.

* * *

– Град Тюмень название свое принял от речки Тюменки, – рассказывал вечером Фаиз. – Есть и другая версия, которую Лев Гумилев записал…

Он пришёл выпить чая с отцом и прямо так на пороге и обомлел: Гульгузель показалась ему такой красивой. В том он и признался сразу. Комплименты его произвели на Галку обратное впечатление. Вроде ей бы обрадоваться, тем более что по Фаизу, молодому физкультурнику, старшеклассницы многие сохли, а она, услыхав его цветастые фразы в свой адрес, только сильнее затосковала: «Душа моя разбита навек, – подумала, – и к чему слышать про «душистые волосы» и всякую другую ерунду?»

А прежде на том самом месте стоял град татарских князей, а звали его Чимги, по другому Чингиден. Основал его Тайбуга, сын магометанской веры царя именем Он.

– Слушай, дочь, Фаиз верно рассказывает, – сказал отец.

– Я всё это знаю, – сказала Галка, – читала.

– А знаешь, что прошло время, и, разрушив Чингиден, один из князей поставил для себя город на реке Иртыше, назвав его Сибирью? От города этого и весь край Зауральский стал Сибирью называться. Много лет спустя из Казачьей орды пришел царь Кучум Муртазеев, город Сибирь захватил, князей перебил, многие народы себе подчинил и назвался сибирским царем. И царствовал царь Кучум лет немало…

– И что? – Галке почему-то хотелось досадить Фаизу. Не понравилось, что он имеет такое влияние на отца.

– Лев Гумилёв писал, что степи современного западного Казахстана, древняя страна сабиров. Эта страна сначала и называлась Сибирью.

– Кто такой этот Гумилёв? Почему о нашей истории судит?

– Учёный-историк. Сын знаменитой русской поэтессы Анны Аматовой.

– Фамилия у неё наша, – удовлетворённо кивнул отец.

– Конечно, прошлое не вернуть, – сказал Фаиз. – А может быть, и не нужно его вовращать.

– Почему? – удивилась Галка.

– Вражду посеять легко, трудно дружбу и любовь сохранить…

Любовь? Гульгузель вспомнила о Равиле. Как он там, с беловолосой новой женой? Не вспоминает о своей дочке? Говорят, мужчина любит детей только от любимой жены. Остальные – ему чужие.

Говорил, говорил Фаиз, уже и до Ермака дошел, а глаз своих не сводил со смуглого грустного лица соседской дочери. И вдруг оборвал свою речь, как-то смущенно улыбнулся и замолчал.

– Продолжай, Фаиз, – попросила Гульгузи тихо, горькие воспоминания о Равиле погасили её желание досадить учителю. – Ты так интересно рассказываешь.

– Лучше я прочитаю вот что, – Фаиз глянул на нее ласково, – стихи.

Отец, перехватив его взгляд, стал сосредоточенно смотреть вниз, на ровные клетки выцветшего линолеума.

– Я страданье своё не отдам за бальзам, За цветенье его торжества не отдам. Я обласкан, утешен страданьем моим. Этот горький бальзам поднесу ли к устам?

«Фаиз чувствует, как мне тяжело, какая мука в моей груди, – подумала Гульгузи. Её черные глаза повлажнели. – И он тоже пострадал, ведь его бросила жена».

* * *

Маялась Гульгузель, маялась, искала работу, бегая по пыльной Тюмени, слушала по вечерам рассказы Фаиза, а потом зашла как-то в свою старую школу к приятельнице, которая устроилась туда секретаршей директора, поболтала с ней, а после стала одна бродить по школьным коридорам и заглянула в актовый зал. Всё, как во сне, с ней происходило, все, как во сне. А в актовом зале, в правом углу, ещё со времени её учебы, стоял белый небольшой бюстик Ермака. Гульгузи с отчаяньем вспомнив о блондинке, что увела Равиля, подошла к Ермаку, взяла бюстик в руки – почему-то он не