Томский телеграфист - Мария С. Бушуева

Пятилетняя Даша была в детсаду, оформление сайта завершено, должны вот-вот прислать за работу деньги. Такие паузы жизни между законченным трудом, неважно, большим или малым, и началом выполнения следующего заказа, Дарья очень любила. Глоток свободы. Щель, через которую улыбался солнечный свет лета, моря и возможной новой любви. Она бродила по комнатам, соседи продолжали дрелить и стучать, но ей шум не мешал: лишь чужое проникновение в её мысли было всегда ей тягостно, когда отец начал болеть, даже нить связи с ним стала болезненной, резко натянулась и вызывала неприятные ощущения в солнечном сплетении. А сейчас никто не возникал внутри души, только мелькал там солнечный зайчик – Дашка. Силуэт бывшего мужа засох, рассыпался и, точно пыль, уже стёрт влажным прощением, оставшимся после слёз.

Стекло старой фотографии прабабушки отразило лицо Дарьи. Снимок был увеличен ещё отцом, глаза прабабушки, оказавшиеся вровень с глазами Дарьи, из-за бликующего стекла казались живыми. Вдруг точно струя холодного воздуха прошла по комнате, нет, окна закрыты, двойная входная дверь не пропустит даже самый узкий сквозняк, откуда холод? «Спустился с гор», – произнёс внутри Дарьи тот же незнакомый мужской голос. И всё внезапно соединилось! Работа стюардессой Ирины, аэрофотосъемка отца, альпинизм Антона, скалолазание Петьки, роупджмпинг Васи и сон о том, как несут красный гроб отца по крутой горной тропе. И стихотворение, которое сочинила Дарья лет в пятнадцать, сама удивившись его содержанию, точно надиктованному и записанному с помощью автоматического письма:

О, корраловый город, освежи свое горло утренней тишиною.

Я, пришедший в долину, я, оставивший горы, чтоб услышать

твой голос… Откликнись!

Неужели в долину спустился я поздно, здесь засохли осины,

их сожжённые спины, как знаки вопроса, и высохли росы…

Мой отец был последним, которого всадник на белой лошади посчитал своим. Тайна любви к высоте нашей родни идет оттуда – от серого надгробного камня с надписью на чужом языке. Поймут ли меня Антон, Ирина и племянники, если я расскажу им о своём открытии, сделанном без помощи теста ДНК? Не поймут. Опять загудела дрель. Соседи, отобедав, продолжили ремонт. А если всё-таки позвонить Ирине?

– Господи, я только что хотела тебе звонить. – Голос старой Ирины дребезжал, и падали в пустоту окончания слов, точно камни. – Васька погиб.

Белая лошадь, алые факелы, черная ночь.

Велосипед

Да сразу было понятно, что он её возненавидит: какой мужик, извините, потерпит, если жена станет спать от него отдельно? Она, видите ли, не может с ним в одной постели, потому что видит его жуткие сны и они ей мешают.

Муж, конечно, этой ерунде не поверил, решил, что разлюбила, противен стал. Интимные свои поползновения он и раньше считал чем-то недостойным красивой и тонкой супруги, похожими на воровство – он ведь и её фактически украл, увёл из-под носа соперника, который был ей парой: высокие, красивые, светловолосые, а он сам – ниже неё на 5 см. И простой. Нет, он с двумя высшими, но по сути своей простой: на первом месте еда, на втором – тёплый бок, на третьем – престиж (второе и третье можно местами поменять) и – доход, чтобы это обеспечить. Надо сказать, когда они вместе спали в одной постели, он вставал на рассвете, точно сбросив всё тяжёлое, мрачное, пугающее – легким, радостным, полным энергии. А едва она его из своей ночной плаценты выбросила, сны стали кошмарными: то и дело стал просыпаться в холодном поту с жутким сердцебиением. И сильную обиду на супружницу затаил – обида за несколько лет отдельного ночного спанья разрослась, заострилась и возжаждала мести.

Стала еще и онкология мужика пугать: отец не так давно помер, говорят, болезнь наследственная, причем чаще по мужской линии. У материного брата только что жена отправилась на тот свет – всё от того же. Правда, неродня, но страхи усилила.

А жена его любила, и, наверное, душа её ночью при телесном близком соседстве беспрепятственно с его душой сливалась, оттого она и правда видела его сны. Кончались девяностые, страхи преследовали его, шли за ним по следу: то холодело в животе от прихода бандитов-рэкетиров – он начал свой бизнес, – то маячила тюрьма за невыплаченный кредит, то совладелец Мишаня вдруг во время дружеского застолья начинал смотреть на него как-то странно, точно замыслил все прихватить, а компаньона, так сказать… Там и здесь падали, как дикие утки, простреленные или всплывали с выпученными глазами взорванные. Знакомого владельца кафе изрешетили прямо на остановке из проехавшего мимо жигуля, потом жене пригрозили: попробуешь претендовать на фирму и кафе, очень скоренько встретишься с любимым мужем; ещё одного приятеля, директора конфетной фабрики, заказал по всем приметам другой общий приятель, правда, неблизкий – услали любителя сладостей в мир иной вместе с личным водителем и рыжим псом: только припарковался у дома, возвратясь с охоты, как сам стал глухарём…

Все страхи мужа становились яркими кошмарами в её снах, она просыпалась в холодном поту, с колотящимся сердцем. Иногда к его страхам нынешним примешивались неприятные воспоминания: как избили его, восемнадцатилетнего, в армии: обряд был такой типа инициации в племени каких-нибудь островитян; как обзывали в школе мухомором из-за красной вязаной шапки с помпоном, которую он донашивал за братом, и, догнав после уроков, макали башкой в сугроб…

Едва она переселилась в другую постель – на диван в соседней комнате, мужнины жуткие сны отстали, не сумев прорваться сквозь стену и дверь (она закрывалась на ночь в своей комнате, что тоже обижало супруга), и вернулись к ней её собственные: лёгкие и светлые. Снова стала встречать утро, улыбаясь миру, точно весёлый цветок на солнечной лесной поляне.

Дядька, брат матери мужа, похоронивший жену, позвал его к себе в Питер – небольшую квартиру и летнюю дачку решил оформить на единственного племянника с гарантией заботы о старике, если что. Дядька оказался говорливым, быстро утомил, но подаренная недвижимость заставила три дня болтовню терпеть.

– Ты посмотри, что от моей жены осталось, одёжка какая или сумки, может, твоей сгодится, – предложил с готовностью все вещи отдать.

– Одежду не возьмет она, – сказал, скривившись, – и сумки такие не носит…

– А если велосипед? Он женский. Для дачи, покупали, покойница каталась, чтобы вес сбросить, полнеть стала, но воруют там, нельзя на зиму отставлять, вот и забрал в квартиру. Куда мне? Без неё один и на дачу ездить не буду. Ты