Томский телеграфист - Мария С. Бушуева

выхода на пенсию стал работать над съемкой со спутников. Фото бассейна незнакомой реки Лены висело у Даши в рамке среди фотографий прабабушек и прадедов: она не прятала старые портреты в альбомы, потому что любила всех ушедших благодаря размытым прошлым изображениям их душ и жизней, любила много сильнее, чем живых родственников, чьи изображения, слишком отчётливые, создавали постоянные помехи её воображению.

– Все, да не все.

Имя невестки в заочных о ней разговорах Ирина никогда не произносила: нелюбовь к жене сына отвергала имя, превращая невестку в обезличенный семейный знак, обойти который было невозможно, но и одушевлять его даже слабого желания не возникало.

На похоронах брата Ирина, конечно, не присутствовала. А на девять дней, когда собралась немногочисленная отцовская родня и его старые друзья по работе, приехала. В этой тёмной городской квартире своей дочери от первого брака отец, выпив рюмку водки, умер. К Дарье сводная сестра Татьяна относилась с ревнивой неприязнью, хотя отец не бросал жён, а женился вторично, овдовев. И Дарья сейчас ловила мелкие узкие чёрные иголки её взглядов, смахивая их движением ресниц и поёживаясь от неприятной дрожи, пробегающей по коже. Ни на долю в квартиру отца, ни на часть суммы от продажи его машины, гаража и дачного дома она не собиралась претендовать: отец, продав свою квартиру, успел помочь им с мужем, и небольшая панельная трешка, в которой Дарья жила, была куплена на его, а не на мужнины деньги.

Дети, почти ровесники, Татьянин Сережа, Аринка и Дашина Даша, это муж в порыве свежей любви, давно прокисшей, назвал дочь в честь молодой жены, быстро нашли общий язык и уединились в другой комнате, где были мягкие игрушки, электронные планшеты и всевозможные разноцветные Lego Сережи.

Взрослые расселись у длинного не накрытого скатертью стола. От чёрного узкого платья Ирины отлетал запах валерианы. Чуть задержав взгляд на двух пожилых друзьях отца, Дарья ощутила физически неприятную отчетливость родни при электрическом свете на тёмном фоне комнаты и тут же, затуманив взгляд, сделала все лица более расплывчатыми, возможно неосознанно желая поместить живых на стену со старыми фотографиям, чтобы из тумана проступили сходные черты и линии, тянущиеся из прошлого, способные стать заметными у живых, только если пригасить освещение сегодняшнего дня.

Что общего у неё и всех этих людей, называющихся родственниками?

С Антоном они в детстве почти не общались из-за удалённости городов проживания. А встретившись взрослыми, сразу поняли, что не симпатизируют друг другу. Зачем она вообще к нам заявилась: такие слова читались на странице, прячущейся за равнодушной его полуулыбкой. Не денег ли просить? Через какое-то время Даша уловила, что резервуар любви был у Антона строго рассчитан на троих: мать, жену и дочь. Что-то при сотрясении выплескивалось оттуда и на сыновей. Больше никому не перепадало даже капли. С другими людьми совершенно не соприкасалась символическая подкладка его жизни, возможно, существующая у всех, только залегающая очень глубоко и потому у большинства не задевающая своим краем поверхность, где правит дневной свет.

Она выслушала слова старых друзей отца о том, каким талантливым и хорошим человеком был покойный, и не просто хорошим, а почти героическим. Помощника отца, Дарья его помнила, он присутствовал на всех днях рождения шефа, как его неизменная тень, и всегда произносил одни и те же слова, привёл три постоянных примера: Василий Дмитриевич болел, а нужно было производить срочную аэрофотосъемку, и он это сделал! Ещё он честно выступил на собрании против заместителя директора института, не побоявшись увольнения! А однажды была авария вертолёта, с которого они снимали бассейн реки Лены, вертолёт рухнул, зацепился за деревья в тайге, погиб сотрудник, а Василий Дмитриевич раненого вертолётчика спас, неся на себе до избы лесника, куда вскоре прилетели спасатели.

Дарья, слушая, едва не плакала. Ведь отца она любила. В ранние годы он казался ей сильным, потом кокон детского восприятия распался, и внутри него обнаружился чувствительный интеллигент, сам для себя сочинявший романтические стихи. Бывший подчинённый, вспоминая, воссоздал похожий на портреты героев-фронтовиков тот, почти монументальный, образ из детства, который раньше вызывал у неё лишь улыбку, а сейчас – слёзы.

Антон рассеянно отпивал из бокала вино, опоздавший Петя с виноватой улыбкой сел с ним рядом, Антон повернулся к нему и что-то спросил. Наверное, о жене, которая не пришла, или о Васе, тоже отсутствующем. Скалолаз Петька симпатизировал двоюродному деду, отцу Даши, а Вася бабушкиного родного брата не любил не за какие-то черты характера, он и не приглядывался к старику, а как элемент, разрушающий чёткую картину родственного мира, надежно страхующего, как крепления при роупджампинге. Вася унаследовал жёсткий, может быть, лишь чуть большего объёма, резервуар отца, предназначенный для любви, и всех, кроме матери, отца, бабушки Ирины и Петьки, считал чужими, их встроенность в чётко очерченную и замкнутую на самой себе систему семьи, грозила чем-то неопределённым и тревожным. Смерть двоюродного деда он воспринял равнодушно – как безличное сообщение в Интернете.

Только сейчас она заметила, что профиль Антона унаследовал через поколение горбинку их общего прадеда, голубоглазого, но черноволосого.

– А я живу ради детей, – внезапно произнес Антон, – для чего ещё жить?

– Ваше поколение всё такое, – с осуждением ответил второй друг отца, тоже Дарье знакомый, обычно не склонный к воспоминаниям, – дети, деньги и удовольствия. Никаких высших целей, одно потребление. И ваши дети – такие же. А вот Василий Дмитриевич…

– Высшие цели нам велики. – Антон усмехнулся. – Мы растем не ввысь, а вширь. Такое время. Диктует свои правила движения. До дядюшки нам не дорасти. – Он глянул на Дашу. И в его взгляде промелькнуло что-то похожее на зависть.

После поминок, заклубившихся вокруг длинного стола в тёмной квартире и рассеявшихся, едва Дарья оказалась дома, лишь оставивших осадок печали о неродственности родных по крови людей, ей приснился ещё один сон, косвенно с отцом связанный: будто кто-то, она не видит человека, только слышит его голос, говорит, что именно она должна напомнить им, живым, об их общих умерших предках. «Что ж, если это моя жизненная задача, – думает Дарья во сне, – я выполню её». Почему-то рядом с ней тут же оказывается Вася, они стоят на горной тропе и она повторяет только что услышанные слова. «Мне наплевать и на вас, и на них!» – кричит он и прыгает с горного уступа, вытянутого над расщелиной. Стук осыпающихся камней разбудил ее: соседи сверху делают очередной ремонт.

…Жизнь без отца шла и раньше: казалось, ближе он был со своей старшей дочерью, у которой последние годы жил,