Рядом с солью - Кэтрин Ваз

Кэтрин Ваз

Рядом с солью

Посвящается Кристоферу Серфу

Ó mar salgado, quanto do teu sal sao lа́grimas de Portugal!.

О соленое море, сколько твоей соли – это слезы Португалии!..

Фернанду Пессоа

Прихоти ищет своенравный, восстает против всего умного.

Книга Притч Соломоновых 18:1

Библия, английский перевод с оригинала – из библиотеки Центральной пресвитерианской португальской воскресной школы

Джексонвилл, Иллинойс, 1866

Katherine Vaz

ABOVE THE SALT

© 2023 by Katherine Vaz

© Новикова К., перевод на русский язык, 2026

© Издание на русском языке. ООО «Издательство АЗБУКА», 2026

Начало

Когда Господь создавал мир, Он забыл изобрести лед.

Он вложил всю Свою тоску в последние акты творения.

Каковы цвет и форма желания Бога?

Это белое пламя. Оно может содрать с тебя кожу или ослепить сиянием. Оно того же оттенка, что и Его любимые существа: рыбы, что скользят по дну самого глубокого моря. Они – чистый свет. Их тела мерцают – так они ведут свои разговоры. Бог окрашивает лед яркими красками так же, как благословляет ими стекло. Фуксия, яркая до боли. Ослепляющий синий. То золото глаза тигра, что мерцает в топазе. Лишь Его взору доступен безумный дворец, который Он возводит в каждой снежинке.

Но прислушайся к ветру: Его стоны терзают землю, потому что Он не создал возлюбленную, достойную небес.

Почему же нами так легко управляет страсть, если Сам Господь не может найти ту, на ком мог бы жениться?

Небо состоит из зубов

Мадейра, 1843–1846

Долгое время, пока он жил в тюрьме со своей матерью, он питался лишь птичьими песнями.

Серафина Алвеш, тридцатипятилетняя вдова с португальского острова Мадейра, была приговорена к смерти за ересь, за то, что по-дружески говорила с Богом пресвитериан. Когда ее схватили солдаты, Джон с визгом вцепился в ее юбку, и они решили использовать его, чтобы сломить ее. Если она не вернется к вере своей юности, их с сыном оставят умирать от голода.

Тюрьма находилась в их деревне, недалеко от столицы, по прибытии Джон так и не отпустил пояс матери. В камере запахи извести и соли кружили ему голову.

– Голодны? – спросил Тониу Дутра, их тюремщик. – Примите истинную веру, сеньора Алвеш. – Джон бросился к ключу, свисавшему с ремня Тониу, но лишь разбил лицо о решетку. Тониу со смехом отвернулся и принялся пожирать манго.

– Мы будем питаться песнями, Джон, – прошептала она.

Музыка их накормит: они будут пировать, объедаться звуками. Неподалеку клекотали и переговаривались морские птицы, и их песни были сладкими на вкус. Мать сказала, что они с Джоном тоже птицы. Он – ястреб с когтями, она – сизая голубка, и поначалу они оба прекрасно наедались звуками небольшого оркестра друзей.

У моего мальчика синие крылья, пропела мать.

Я зла не убоюсь, любовь моя – мой меч.

* * *

Джону тогда было всего пять, но он навеки запомнил, как голод проник в него настолько глубоко, что в желудке проросли лозы: они были белые, как мягкие выщелоченные кости.

О, да воспоет тысяча языков: «Он узника освободит».

– Послушайте-ка этих Маленьких Птичек, – сказал Тониу. Os Passarinhos![1] Его брови напоминали гусениц, волосы были рыжими.

– Мама, – сказал Джон. Он должен помочь ей сбежать. Все это – его вина. Она пахла папайей: черные волосы были разделены пробором ровно посередине.

– Покайтесь за то, что читали не ту Библию, сеньора, и мы вас не повесим, – объявил Тониу. Раньше он работал носильщиком, таская гостей отеля «Жардин» вверх и вниз по холму на дребезжащих плетеных санях; он был достаточно силен, чтобы сломать шею лошади. На его пути увядали цветы.

– Может быть, если бы ваш католический священник перестал носить юбку и женился, он бы не был таким злым все время, – ответила мать.

Когда Тониу просунул руку сквозь решетку, чтобы погрозить ей пальцем, Джон укусил охранника за ладонь. Тониу взревел, отпер дверь и так сильно ударил Джона, что тот отлетел назад. Мать поймала своего сына.

* * *

На пятый день голода Джон полностью выучил язык птиц. Они часто спрашивали: «Где ты?» На каждые пятьдесят звуков страха приходилось восемь звуков, ищущих красоты.

– Мама, – сказал он, – я хочу домой.

– Я твой дом. Бог – твой дом.

Твои глаза – окна, мать. Твоя кожа – мои стены. Но мне снится наш сосновый стол, синяя керамическая миска, мой игрушечный поросенок и как Никка собирает мяту, пока Руи покачивается в полосатом гамаке. Часы все тянулись, горячие и длинные, и Джон стал сердиться на Господа: какой из Него «дом»? Бог – это голод, Бог – это неразрешимая загадка. Джон свернулся на коленях у матери, уткнувшись носом ей в шею и вспоминая цветочный запах ее пудры.

Иногда он слышал где-то вдалеке Никку, как та молит об их освобождении.

Джон спросил мать, почему преподобный Роберт Калли, шотландский миссионер, обративший многих в протестантскую веру, не приходит им на помощь.

– Он прячется в долине, – ответила она. – Мертвым он нам не поможет.

Он чуть не закричал, что ее смерть тоже никому не поможет.

Тониу, ухмыляясь, объявил:

– Сеньора Алвеш, вернитесь к Господу, с которым вы родились, и я принесу вам торт.

Слово «торт» ошеломило Джона.

Его любимыми вкусами были лимонный и кокосовый.

По ночам Тониу приносил им воду, и мать отдавала почти всю Джону. В чаше отражалось его размытое лицо, подернутое рябью. Отблеск звезды проник через окно и ударил его в затылок, прожигая дыру, когда он наклонился, чтобы глотнуть отражение собственного лица.

Мать разговаривала с Богом, иногда вслух, иногда мысленно, и казалось, она всегда была абсолютно уверена в том, что Он ей отвечает. Она верила, что каждый звук – каждый вздох, стон или ропот – заносится в книгу жизни человека, как и каждая мысль. Ничто – совершенно ничто – не теряется во Вселенной; каждый человек каждую секунду участвует в творении. Ни одно деяние не бывает по-настоящему тайным, и ни одно намерение не растворяется в пустоте. Каждая упавшая булавка, каждый украденный поцелуй, каждый подавленный всплеск ярости, каждый шепот сплетни или проблеск чувств: неважно, как хорошо они были скрыты, – все они добавляют свои ноты к музыке в ушах Бога, и Он отвечает тем, кто