Рядом с солью - Кэтрин Ваз

когда Маргарет Калли, хрупкая, как кукурузная шелуха, спустилась вниз, чтобы подать чай и печенье. Преподобный заявил: «Давайте завершим это счастливое воссоединение, возрадовавшись чудесам Господним».

Он любил утверждать, что единственные картины, которые ему нужны, – это окна его библиотеки с видом на гавань, на волны, похожие на осколки стекла, разрезающие зеленую ткань моря, а лучший оркестр – шумный хор щеглов и славок. Он отодвинул ржавые засовы, чтобы распахнуть окна, и внутрь хлынул свистящий поток летучих мышей. Они заполонили книжные шкафы, поедая насекомых, которые ползали по переплетам и угрожали сохранности величайших сокровищ – слов, заключенных в разноцветные обложки. Летучие мыши очищали библиотеку, коллекции на полках: то, что Калли называл «голосами, говорящими со страниц», и тома на подставках, где были изображены раскрашенные гравюры ракушек в разрезе – морские улитки, похожие на башенки, гребешки, похожие на веера, – и даже католические Библии, потому что он восхищался их позолоченными иллюстрациями.

Джон напрягся, чтобы уловить пронзительно-высокие вскрики летучих мышей. Сквозь их тонкие, как креп-бумага, крылья были видны кости, когда они гонялись за жуками, забравшимися в щели. Летающие создания сворачивались, словно черные тряпки, на пыльных верхушках книг. Мать запрокинула голову вверх и ладонью ухватилась за руку Джона – лучший из разговоров: этого было достаточно. Руи вздыхал от радости. Никка съела печенье и вслух задумалась, есть ли в нем розовая вода. Маргарет сказала, что есть. Яркие как свет маяка глаза проповедника следили словно лучи за узором полета летучих мышей, которые закончили очищать библиотеку и, насытившись, хлынули наружу, словно извивающиеся арканы-лассо.

* * *

Той ночью Джон зашел убедиться, что мать жива и спит на своей койке, и обнаружил: ее нет. Он кинулся на улицу и нашел ее рядом со свиньями, она гладила его любимицу Глорию по голове. Джон не выдержал:

– Мама, я должен был спасти тебя.

Она была разбита и измучена, но светилась, говоря:

– Ты не сделал ничего плохого, Птичка. Тот священник спрашивал, почему я предпочитаю говорить с Богом напрямую, а не через него. Я сказала, что однажды Господь прошепчет мне послание, и я не оставлю этот мир, пока не услышу его. Это будет ответ, который поможет исцелить все зло, повсюду. Мы с тобой не умерли от голода, Джон, и я не предала Господа моего сердца. Однажды Он расскажет мне эту тайну, чтобы я поделилась ею со всеми, но сначала я открою ее тебе.

– Почему Он не говорит ее тебе сейчас?

– Божье время не похоже на наше.

Она прижалась своим лбом к его лбу и сказала:

– Ты слышишь, что Он говорит?

– Нет, мама.

Он притих на случай, если Бог соизволит передать ему послание – какая была бы радость сообщить матери: «Он говорит и со мной тоже!»

– Слушай, – она улыбалась, пока он не захихикал. – Он говорит: «У Джона есть мать, которая любит его так сильно, что вместо того, чтобы однажды взять ее к себе на небеса, я позволю ей слиться с деревьями. Так она всегда сможет оставаться рядом с ним, неважно, сколько ему будет лет».

Он был слишком ошеломлен, чтобы ответить: «Попроси Бога никогда не забирать тебя».

Она сказала, что звезды – это алфавит Всевышнего. Португальские мореплаватели читали созвездия, расшифровывая Божьи письмена, чтобы отыскать свой путь. Он пишет в книге ночи, как безумный художник.

Она убаюкала Джона, отправив его в сияющую странность снов. Когда он снова встал, чтобы проверить ее, Бог укрыл ее одеялом из пятнистого звездного света. На теле этой Моей возлюбленной, – начертали небеса, – я пишу историю любви. А какой будет твоя?

* * *

Бог вновь испытывал ее верность, посылая приступы головной боли, которые валили ее с ног весной, когда она вышла на свободу, и продолжались все лето. Джон полагал, что причиной тому – насмешки людей. Ее страдания усугублялись спорами с Никкой, которая настаивала на вызове врача. Мать же упрямо отвечала, что лишь Господь может исцелить ее.

Однажды утром Джон воскликнул: раз Бог создал лекарственные растения и людей, умеющих ими пользоваться, то почему она отказывается от их помощи?

Когда она заснула, наморщив лоб, Джон прошептал: «Мама, прости, что я повысил голос. Я спасу тебя». Он поклялся отказаться от самого счастья – от еды и дружбы, от всего-всего, если Господь позволит ей дожить до ста лет.

Доехав со сборщиками тростника до Фуншала, Джон остановился на пляже с черным сахарным песком, окаймленном красным гибискусом, и посмотрел вверх на Ботанический сад, который, казалось, парил на высокой террасе. Всем было известно, что там живет волшебник-целитель, который ухаживает за поместьем, где птицы лорико и изумрудные двуязычные попугаи носятся среди деревьев авокадо, где проводятся опыты и создаются лекарства, цветы могут вырывать корни и ходить, а некоторые из них настолько прекрасны, что, глядя на них, можно ослепнуть. Намокшие от пота полотенца пытались задушить Джона, пока он поднимался по тропинке. С возвышенности у входа посетители могли оценить, как некогда ровный участок земли превратился в живой ковер.

И он был прекрасен – грядки в форме розовых ромбов или желтых параллелограммов, – так пронзительно прекрасен. Одного только запаха мускуса, который Джон принесет домой на рубашке, могло бы хватить, чтобы вылечить головную боль матери. Бродя мимо сонных райских птиц и зеленых шаров, расколотых каскадами пурпурных бутонов, Джон задавался вопросом, почему он тут совершенно один. Но тут зашуршали кусты, и он приготовился удостоиться редкого шанса увидеть, как волшебные растения выходят на прогулку. В нижних камерах его сердца собирался страх, а верхние затопил восторг. Ее платье было темно-зеленым, как листья, а красные точки на ткани напоминали ягоды, поэтому сначала он принял девочку с лейкой за порождение самого сада. Она повернулась к нему, только когда он оказался рядом: ее глаза были зелеными, а черные волосы образовывали стрелку, направленную на лоб – у этой стрелки было название, но он забыл его[2]. Она выглядела почти его ровесницей, и в ней чувствовалась храбрость человека, пережившего большую утрату, несмотря на все великолепие вокруг, отчего она казалась героиней из сборника рассказов, в котором, он был уверен – им овладело знание, – содержалась пара строк и про него самого.

– Я пряталась, а ты меня нашел! – пропела она, как будто они заранее договорились сыграть в такую игру. – Я Мария Фрейташ.

Он назвал свое имя, и они обменялись поцелуями в щеки: сначала ее правая щека встретилась с его правой, а затем, будто рисуя крест в воздухе, его левая щека коснулась ее левой.