Рядом с солью - Кэтрин Ваз

людей, похожих на узловатые саженцы, они ели горящую древесину и скалили угольные зубы на незваных гостей. Джон гнал себя вперед.

Жители Мадейры использовали язык свиста, чтобы переговариваться на дальних расстояниях: Джон остановился, когда сборщик винограда и человек, пропалывающий бобы, принялись перекликаться, запихивая звуки в воображаемые бутылки, чтобы перебрасывать друг другу через пропасть. Они просвистели и ему, и он ответил йодлем, которым обычно созывал свиней к кормушке. Мужчины просвистели в ответ что-то, что Джон не смог разобрать, но почувствовал, как его укачивает сеть звуков.

Фуншал кишел людьми, пока Джон спешил мимо домов со ставнями, выкрашенными в малиновый или китайский синий. Он спросил продавца плетеных кукол, где находится тюрьма, и тот указал ему на проспект, над которым возвышались утесы с особняками британцев, построивших вышивальные фабрики и заводы по производству патоки.

У крепости стояли двое молодых стражников со штыками, и когда Джон потребовал встречи с матерью, они вежливо извинились за то, что им приходится держать ее взаперти.

Джон спросил:

– Где Тониу Дутра? Мне нужно убить его.

Солдаты переглянулись, и один из них сказал:

– Ты опоздал, малыш. Он утопился, чтобы избавить тебя от хлопот.

Они убедили человека на повозке, запряженной мулом, отвезти Джона обратно в Санта-Крус, где его поджидала разъяренная Никка. Зачем он так напугал ее? Да, Тониу был объявлен мертвым – он покончил с собой. Он оставил записку, но тело так и не нашли.

На Джона нахлынула жуткая ясность, остановившая его от новых попыток спасти мать. Она готова была рисковать голодной смертью своего сына. Она могла покончить с их страданиями в тюрьме, она и сейчас могла бы положить конец своему отсутствию – заявить, что любит Никку, Руи и Джона больше, чем Бога преподобного Калли. Это преследовало его так же, как образ их мучителя, раздувшегося под водой, – мягкое зеленое лакомство для крабов.

* * *

Он простил ее, когда ее заточение растянулось на год и превратилось в вечность, а напев Никки «Скоро, скоро она будет дома» стал пыткой. Жар сгущался и плотнел, создавая букеты из белых хризантем и роз, будто мать бросала их ему и пела: «Лови, Пташка. Я Божья невеста».

После второго года ожидания Никка дала им повод отвлечься: ей исполнилось семнадцать, и она вышла замуж за рыбака по имени Мигель. Единственное его достоинство – долгие периоды его отсутствия. Однажды он вывернул Никке руку, когда она отказалась принести ему ботинки, и Джон с Руи били его, пока он не отпустил ее.

Однажды утром, окрашенном в сиреневый, после сотен и сотен дней без матери (Руи исполнилось двенадцать, а Джону почти восемь), Никка воскликнула: «Преподобный Калли хочет, чтобы мы навестили его сегодня вечером». Он был освобожден из тюрьмы несколько месяцев назад и вернулся из путешествия в Англию.

Во время поездки на телеге с братом и сестрой Джон смертельно боялся, что их вызвали, чтобы Преподобный сообщил им о смерти матери и утешил их. Джон представлял, как ее ноги раскачиваются в воздухе, шея в петле сломана, и его ужас сменился португальским недугом, носящим название «нервы, вышедшие на поверхность кожи». Страх усиливался по мере их подъема на холм к жилищу Калли – убежищу, чье убранство внушало мысль: нет греха в том, чтобы наслаждаться земным величием. Фиолетовые отблески закатного солнца падали им на плечи. Они постучались, Преподобный распахнул дверь и громко прокричал: «Входите, верующие!» Белые волосы Калли были как львиная грива, а его шотландская кожа задубела в суровом климате.

– Мама, – прохрипел Джон.

– Джон, мой друг во Христе, – сказал Преподобный, наклонившись, заставляя Джона заглянуть в его горящие глаза, голубые, как будто само небо сжалось, чтобы стать ими. На нем были бежевые брюки и простая рубашка, но никакого креста – ибо никто не имел права требовать Господа лишь для себя. Калли провозгласил:

– Твоя мать выдержала гнет жалких людских законов, оставаясь верной Божьим заповедям!

Никка расплакалась, а Джон и Руи рухнули по обе стороны от нее. Калли проводил их в библиотеку с кипарисовыми скамьями. Джон так дрожал, что не смог выкрикнуть: «Но где же она?» – и испытал ощущение, которое останется с ним до конца жизни. Преподобный настоял на том, чтобы они сразу же вознесли благодарность Богу, пока мать заканчивала читать молитвы наверху с набожной женой Калли, Маргарет. Они с мужем приехали на Мадейру в поисках субтропического тепла, чтобы вылечить ее немощь, и решили остаться, чтобы проповедовать и выступать против рабства, величайшей скверны на земле. Те две минуты, когда Джон знал, что мать наверху, но все еще не в его объятиях, стали агонией, более острой, чем страдание во время ее долгого отсутствия.

Он бы помчался наверх, если бы ноги послушались, но Калли сложил крупные ладони и изрек: «Прими нашу благодарность, Иисус Христос, за то, что Ты убедил королеву Англии и королеву Португалии смягчить смертный приговор Серафине Алвеш. Слава Тебе, Господи, за то, что ты сопровождал меня в путешествии к ним с этой просьбой! Осанна тем, кто выступил против заключения в тюрьму людей нашей веры, и я смиренно прошу благословлений для Аугусту Фрейташа, католика, главного вдохновителя этого протеста в те первые мрачные дни, ибо все мы – Твои в царстве славы. Пролей Свою милость на местную паству пресвитериан, насчитывающую почти две тысячи человек. Даруй мир Серафине, которая была готова к смерти все эти два с половиной года».

Когда они подняли головы, Джон стряхнул с себя оцепенение: его мать беззвучно достигла подножия лестницы. Он не хотел молитв: он жаждал ее физического присутствия.

– Мама! – завопил он, подлетая к ней. – Мама!

Пошатнувшись, она рухнула на колени, как будто готовясь к казни, и прежде чем они обнялись, он увидел ее поредевшие зубы. Воспоминание о голоде окутало ее ореолом, смешением пятен красных и желтых оттенков. От нее пахло мшистым подвалом. Руи спрятался под другой ее рукой, а Никка целовала ее макушку. Люди становятся тем, что они едят, и Джон крепко сжимал ее, чтобы накормить своими объятиями. Ему хотелось выдохнуть: «Я люблю тебя больше, чем сахар, мама, больше, чем хлеб», – но он не смог произнести ни слова. Ведь ее вера была непреклонна в том, что даже проблески тоски так же реальны, как ложка или кошка. Ее кожа гудела, когда она прижимала его к себе. Тела – это язык, он так любил ее и любил ее любовь к нему, пусть их объятие скажет больше любых слов.

* * *

Сколько времени длился следующий круг молитв? Пение тянулось целую вечность и наконец прервалось,