Рядом с солью - Кэтрин Ваз

Но Джон не мог услышать Божественного Голоса, потому что ему больше хотелось варенья на кукурузном хлебе, чем святого причастия.

* * *

Ежевика и мускатный орех!.. Тост, такой горячий, что обжигает нёбо. Банановые оладьи; рыба-меч в сладком вине; черный, как земля, розмарин, парафин из сахарного тростника на банках с желе, куриные яйца с солью, и дни, долгие, как тоска, и голод, сжимающийся в белую точку, которая разрастается в полосу. И ты паришь в этой полосе. Даже в старости, после пиршества, ты кладешь руку под сердце и ощущаешь эту ослепительную белую полосу. Она есть желание. Она есть любовь.

* * *

Голодный, лежа на спине с раскинутыми руками и ногами, Джон заметил, что пение птиц прерывается, когда пролетает сквозь решетку на окне. Целые ноты и кружочки полунот падали на него, как звуки бубна Никки, и натягивали кожу, а штили нот пронзали, как иглы.

Мать схватила Тониу за воротник и прошипела:

– Ты убиваешь ребенка.

Он сжимал ее руку, пока она не отпустила; она сдержалась и не закричала от боли.

– Не волнуйся, мама, я верну нас домой, – сказал Джон, но она не услышала его, потому что его слова таяли, едва вылетая изо рта.

– Что? – переспросил Тониу. – Повтори-ка еще раз, Джон.

Грудная клетка Джона расширилась. Он заговорил. Ему хотелось взмолиться: «Позвольте матери забрать меня домой».

С победным криком Тониу утащил мать прочь. Джона отшвырнули в сторону – с позором, потому что он произнес, пробормотал – пусть и очень тихо – одно слово, эхом отдававшееся у него внутри.

– Торт.

* * *

Решетка на окне разрезала небо на квадраты, похожие на зубы.

Торт оказался шматом кукурузной лепешки с оливковым маслом, от которого у него свело живот. Мать скажет католическому священнику, что он дурак, и тогда ее сожгут на костре. Она умрет, но не отречется от Бога, каким она Его познала – от Духа, живущего повсюду.

Насекомые копошились в дырах стен, пока Джон не почувствовал, что за ним наблюдают черные мигающие глаза.

* * *

Сколько часов он провел в одиночестве, когда о нем не вспоминал даже Тониу? Безмолвие отдавалось эхом, и в глубине тишины слышалось пение русалки. Он хотел к Никке, большеглазой, как ягненок. Ей нравилось стирать их одежду в ручье и развешивать ее над лавандой – во время стирки она напевала. Джону хотелось, чтобы его положили рядом с могилой отца во дворе, где мать посадила вьюнок-ипомею, который пророс сквозь кухонное окно. Его фиолетовые цветы, посланные телом отца, ложились своими томящимися головками на разделочную доску, под почерневшие от готовки горшки: слегка криво висящие, лязгающие от удовольствия, несмотря на то что держались на крючках. Джон прислушивался к дому, к живым и мертвым внутри. Если он будет молчать, возможно, Бог поговорит с ним, как Он говорил с матерью, и поведает, как ее спасти.

Но вдруг он взорвался криком, бросился на решетку, звал ее, Никку и Руи, и преподобного Роберта Калли, и его крик полетел в сторону города Фуншала, скользнул по застывшей лаве, похожей на сухожилия, вырванные из вспученной земли, и понесся вперед, покачивая зачарованные лодки в гавани.

Он задохнулся, когда в горле не осталось ни звука, даже животного блеяния. И на него обрушилась музыка. Люди пели гимн «Изливая сладкий восторг»: звуки доносились, как он догадался, с холма между морем, полным дельфинов, и тюрьмой – мужчины, женщины и дети обращали к небу слова, а небеса проливались дождем на Джона.

В волнах плескался тунец, и морской ветер, соленый от брызг, доносил до него мелодии этих невидимых душ.

Кто-то рубил ананасы мачете, и бриз подхватывал брызги сока.

О счастливый дом, где тебя любят.

Свет Света, просвети меня.

Песни велели ему соблюдать девиз матери: «Если ты пережил одну минуту, значит, сможешь пережить и следующую», – выпей нас, съешь нас, мир – это музыкальный инструмент. Банановые деревья покачиваются, как высокие, украшенные драгоценностями женщины с непокорными волосами, которые обожают танцевать, но только стоя на одном месте. Они шумят, и кто-то где-то разрезает гуаву или взбивает яичные белки, пока те не образуют пики. Прислушайся! Кто-то потрошит рыбу, приподнимая за хвост хребет, чтобы добраться до мяса, еще хранящего память о костях.

Дверь отперла Никка и дала ему хлеба. Она умоляла его перестать плакать. Люди услышали тебя, Джон. Ты свободен.

Протестующие, даже католики (их лидер был католиком), потребовали вашего освобождения. Матери придется задержаться в другой тюрьме, но ее накормят. Калли арестован, и теперь он молится в том же месте. Ты был храбрым.

* * *

В памяти Джона навсегда останется образ старшего брата Руи, плачущего от облегчения, и Никки в платье цвета облаков: ее ожерелье из вулканического стекла покачивалось, как детские качели, когда она снимала с огня котел с супом из капусты. Она была достаточно взрослой, чтобы стать ему второй матерью, и подрабатывала прачкой. Они читали Книгу Бытия из тайной новой Библии. Преподобный Калли верил в обязательное образование для каждого, включая женщин и девочек. Как иначе узнать слова Божьи?

Они осваивали английский. «Ждать». «Смотреть». «Год». «Желать». «Спать».

Джон научился нырять и надолго задерживать дыхание, проплывая сверхчеловеческие расстояния, собирая ракушки и соскребая крохотные домики моллюсков с камней, созданных вулканами. Однажды косяк рыб-игл окутал его серебряной лентой. Когда соль ударила ему в ноздри, он вынырнул на поверхность, где ветер звучал, как кода церковного органа. Джону так хотелось записать этот шум, чтобы иметь возможность прослушивать его снова и снова, чтобы его дыхание сливалось со стоном этого органа.

Всякий раз, когда Джон намеревался отправиться за матерью, он обычно не добирался дальше оврага, обозначавшего границу их деревни под названием Санта-Крус. Там его ловила Никка, уверявшая, что Калли изо всех сил пытается ее освободить. Но однажды утром Джон ускользнул от сестры и поспешил в Фуншал. Люди шептались, что мать сидит в грязной темнице, где безбожные преступники теснятся все вместе: и мужчины, и женщины. Если тюремщиком окажется Тониу, Джон убьет его ножом, спрятанным в кармане.

Ноги ныли: Мадейра состоит из вулканических скал, неровных расщелин, вертикальных садов и столбов растительности. Джон остановился на тропе, ведущей вглубь острова. Руи предупреждал, что единственное населенное место – Куррал-даш-Фрейраш – все еще усеяно скелетами пиратов, которые были пронзены мечами монахинь. Бог расколол землю топором, чтобы узнать, что творится там внизу, а затем вонзил лавровые деревья в разломы, чтобы не позволить стонущим демонам – монахиням и пиратам – выползти наружу. Теперь там обитала колония