Рядом с солью - Кэтрин Ваз

– Мне нужно лекарство от головной боли для матери, – сказал Джон. Он уже нарушил свою клятву перед Богом отказаться от друзей и мирских удовольствий ради спасения мамы, и эта девочка, казалось, почувствовала, что он выбит из колеи. Понимает ли она, что такое обеты, которые важнее самого человека?

Она указала на рощу, где джентльмен, похожий на врача, возложил руки на кору, и сказала:

– Это мой отец. Он разговаривает с кофейными деревьями.

Джон не помнил своего отца, тот покоится с Богом. Никогда, никогда он не сможет произнести: «Вот мой отец». Но он все же переспросил:

– Разговаривает с деревьями?

Она посмотрела на него с раздражением:

– Они же живые существа. – Мария сорвала красную ягоду и повернула ладонь Джона к небу, чтобы он ее взял, а затем сорвала с дерева лимон и разрезала его ножом, выхваченным из ведра с инструментами. Сочная половинка, протянутая ему, напоминала фрукт не столько разрезанный, сколько обезглавленный. – Съешь ягоду, а потом пожуй лимон, – скомандовала она, – и он станет сладким на вкус.

– Нет, – сказал он.

– Да. Это чудо-ягоды. Ты хочешь чуда или нет? Смотри, вот и папа идет. Он всегда угадывает, когда он мне нужен.

– А что будет, когда я попробую лимон?

– А что, у тебя бывало, чтобы лимон превращался в сахар? Чего тебе еще нужно?

Они рассмеялись. Лето – упругое и полное цитрусовых, а жизнь – волокнистая и жесткая. Чудом казалось то, что очень умный человек может быть очень веселым и при этом выглядеть очень грустным. Джон пожалел, что на нем старые штаны Руи и рубашка, пропитанная потом. Ягода оказалась мягкой, и он положил лимон на язык…

Звезды! Слава вам. Внутри него возникла не просто искра сладости, а водопад, взрывы и всполохи.

Седовласый джентльмен подошел ближе. Мария Фрейташ смогла прочитать мысли Джона (позже он понял: она привыкла к тому, что люди думают, мол, ее папа скорее похож на ее дедушку) и сказала:

– Я говорю себе, что родители, к которым я сперва попала, переехали жить на дно океана, но оставили меня здесь, наверху.

Это звучало как первая строка в книге с историей ее жизни.

Отец Марии, такой же ухоженный, как и его сады, с подстриженными усами и бородкой, в шляпе от солнца и сабо, а также в безупречном коричневом костюме и жилете, представился как Аугусту Фрейташ. Джон уже слышал это имя раньше. Где?

Мария объявила:

– Папа, у его матери головные боли.

Когда сеньор Фрейташ спросил, есть ли причина ее страданиям, Джон упомянул отмененный смертный приговор и продолжающиеся гонения. Аугусту преклонил колени, схватил Джона за руки и сказал:

– Серафина Алвеш? Дитя, я возглавлял протест. Я католик, но мы должны любить ближних, как самих себя. Ты особенный, Джон. Для меня большая честь снова помочь ей. – Тембр его стал решительным. – Пиретрум девичий.

Панели в оранжерее были не столько зелеными, как салат, сколько цвета душ салата. Аугусту нашел пиретрум и сказал Джону:

– У тебя появилась работа, – он срезал две дюжины цветков, напоминающих ромашки. – Сеньоре Алвеш следует высушить их для чая, заварить двойную порцию, когда нагрянет недуг, а затем принимать понемногу каждые четыре часа.

Джон выпалил:

– Почему вы в костюме, сеньор? Когда занимаетесь садом.

С ослепительной улыбкой тот сказал:

– Я гость этих растений. А ты – наш. Пойдем! Ты выглядишь так, словно очень хочешь пить.

В их с Марией коттедже жимолость льнула к ставням обжигающими глаз оранжевыми цветами, и Джон отвел взгляд от алтаря со святым Франциском – святые такие же люди, и почитать их неправильно, хотя Джону втайне нравилось, что они относятся к особой категории людей, которым дарованы сверхъестественные силы. Аугусту показал ему карту Мадейры – она выглядела как обломок скалы, который откололся от Португалии и остановился в Атлантике, как ясная мысль над Канарскими островами и черепной коробкой Африки.

Мы живем на крошечном пятнышке в море, соленом от слез мира.

Мария спросила, можно ли им попить креветочной воды. Пока ее отец нарезал в кувшин персик, она вынесла поднос, полный пирожков с какао-маслом и засахаренным миндалем, белым и розовым, как окаменевшие глаза слепых кроликов. (Был ли это грех – получать такое ужасное счастье от этого изобилия?) Она положила пирожок на фарфоровую тарелку и мягко попросила:

– Расскажи мне, как это было.

Он сразу понял, о чем она спрашивает.

– Я боялся, что мама умрет в тюрьме. Я все еще боюсь потерять ее. Потерять всех.

Ему было не по себе от того, как она смотрит ему прямо в душу.

Она ответила, что очень хорошо понимает этот страх. Папа сказал ей, что Джон родом из семьи, которую зовут Os Passarinhos, потому что они птицы, которые питаются пением. Ей тогда было всего три года, вдвое меньше, чем сейчас, но она помнила, как их голоса сливались воедино. У него уже была настоящая героическая история!

Мария захлопала в ладоши, когда отец принес кувшин, в котором изогнутые дольки персика напоминали креветок, плавающих в аквариуме, а нити, тянувшиеся от косточки, колебались, как хрупкие ножки. В свертке лежал пиретрум, врач добавил туда еще пакетик фенхеля, полезного для пищеварения. «Я передаю вам частичку нашего города», – сказал Аугусту. Это была шутка, поскольку Фуншал получил свое имя от слова funchal – «фенхель». Джон почувствовал себя настолько свободно, что спросил:

– А что все пели тогда, около тюрьмы? – Он узнал несколько гимнов, но большая часть воспоминаний была размыта.

Сеньор Фрейташ запел протестантские псалмы, не боясь, вслух. Для моего внемлющего уха вся природа поет, и вокруг меня звучит музыка сфер. Мария с нарочито-лукавым вниманием резала пирожок ножом и аккуратно ела кусочки с вилки, излучая гордость за недрогнувший голос отца, и Джон чуть не закричал:

– Как бы мне хотелось это записать! Не только слова, но и звуки. Я бы слушал их все время. – Он признал, что это несбыточное желание.

Сеньор Фрейташ возразил:

– Вовсе нет. Композиторы записывают ноты, и тогда любой музыкант, следуя им, воспроизводит ту же мелодию.

– Но я бы хотел, чтобы звуки можно было перенести на бумагу, и потом бумага пела мне, когда я захочу. – Как написанные слова, которые всегда доступны взору, хотя написаны на листе, или как камера, которая умеет заморозить изображение, и его можно рассматривать бесконечно.

Мария подошла к шкафу, достала толстую книгу, торжествующе уронила ее перед ним и провозгласила:

– Люди как раз изучают это. Как поймать звуки.

– Загляни внутрь, – сказал Аугусту.

Автором был иезуит по имени Афанасий Кирхер,