Кенигсберг - Алексей Лапышев

башнями и рельефами, и я посмотрел вверх, на каменного короля, вписанного в стену. Какой-то прусский король. Уже не важно какой.

Улицы были полны. Люди стояли по обочинам, смотрели. Молча, в основном. Не приветствовали, не аплодировали, не бросали цветы. Просто смотрели. Но — без враждебности. С любопытством. С тем особым немецким выражением, которое означает: «Мы посмотрим, что вы за люди». Женщины в белых передниках, мужчины в камзолах и шляпах, ремесленники с инструментами, старики у стен, дети на плечах отцов. Все смотрели.

И я смотрел на них. Лошадь шла шагом, и я вертел головой, и глаза мои были открыты — и я видел.

Вот пекарня. Вот колбасная лавка, и в витрине — свиные ноги, свёртки сала, чесночные кольца. Вот магазин с часами — и в витрине маятники, и старый мастер в очках регулирует механизм, не обращая на нас внимания. Вот церковь — лютеранская, простая внутри, без икон, с белыми стенами и деревянными скамьями, но с витражами, и в витражах — свет. Вот гавань — мачты, снасти, корабли, русские и прусские и голландские, и чайки орут над водой. Вот университет — Албертина, старый, почтенный, с колоннами и ступенями, и студенты в окнах, и один машет рукой. Прусский студент машет русскому императору. Вот это — да.

Анна ехала рядом и тоже смотрела. Я заметил, что она не улыбается — она внимательно, серьёзно изучает город. Как перед боем. Или перед большим разговором. Она всегда так делала перед важным: собиралась, уходила внутрь, становилась тихой и острой.

— Какой он, — шепнул я.

— Большой, — ответила она. — Богатый. Умный. И не наш. Пока не наш. Но может стать. Если не сломать.

— Не сломаю, — пообещал я.

Она посмотрела на меня, и в глазах её — тень улыбки.

— Ты говоришь это каждый раз, Дан. А потом — ломаешь.

— Ну, — я пожал плечами, — иногда ломать надо. Но не здесь. Здесь — строить.

Нас встретил Румянцев.

Пётр Александрович Румянцев — командующий всеми русскими силами в Пруссии, главнокомандующий, и, по-моему, единственный человек в русской армии, который мог смотреть на Суворова сверху вниз без риска получить в ответ лекцию о тактике. Высокий, статный, в парадном мундире, с орденами, с лицом, на котором война оставила свои линии — не морщины, а линии, как на карте, — он стоял у ворот губернаторского дворца и ждал.

Я знал его. Знал хорошо. Мы встречались и раньше, в прежних заходах, и он меня помнил — не всего, конечно, не демиурга, а Даниила, императора, того, кто присягнул Кёнигсберг России и не отказался от этого. Он уважал меня. Я чувствовал это. Но он и опасался меня — тоже чувствовал. Он был слишком умён, чтобы не видеть, что я не обычный монарх.

— Ваше императорское величество, — Румянцев склонил голову. Не поклонился — склонил. Разница существенная. — Кёнигсберг приветствует своего императора.

— Пётр Александрович, — я спешился, протянул руку. — Рад тебя видеть. И рад видеть город. Он похорошел.

— Город — да, — Румянцев ответил на рукопожатие крепко, по-солдатски. — Не то что я. Я постарел, государь.

— Враки. Ты выглядишь на десять лет моложе, чем на портрете, который мне показывал Шувалов. Тот вообще был похож на покойника.

Румянцев фыркнул. Суворов за моей спиной тоже — он и Румянцев не всегда ладили, но шутки ценили оба.

— Портрет — портретом, а война — войной, государь. Но прошу. Дворец готов. Покои для вас и государыни — второй этаж. Офицеры — в гостевом крыле. Лошади — в конюшнях. Армия — лагерем у стен, как обычно.

Мы вошли во дворец. Бывший губернаторский, прусский, каменный, с высокими окнами и лепниной, переделанный под русскую ставку. Внутри — русские ковры поверх немецких плиток, русские иконы в красном углу рядом с прусскими гобеленами, русские часовые в немецких коридорах. Сочетание было странное, но не безобразное. Скорее — живое. Как сам город.

— Завтра — магистрат, — сказал Румянцев, ведя нас по коридору. — Они хотят аудиенции. Все хотят аудиенции. Бургомистр, советники, купцы, профессора. Даже пастор.

— Пастор — это хорошо, — заметил я. — Значит, молиться будут. За нас или против — посмотрим.

Анна толкнула меня локтем. Я замолчал.

____________________________________________________

Зал магистрата в Кёнигсберге был — не скажу «роскошный», но — солидный. Деревянные панели тёмного дуба, портреты на стенах — бургграфы и магистры прошлого, все с серьёзными лицами и париками. Длинный стол, покрытый зелёным сукном. Стулья с высокими спинками. Окна с тяжёлыми занавесями. Потолок — расписной, с гербом города в центре — чёрный прусский орёл на белом щите. Я посмотрел на орла и подумал: нет, так и должно быть. Не убирать. Пусть будет. Мы не варвары.

Нас рассадили — по старшинству, разумеется. Я — во главе стола. Анна — справа от меня. Румянцев — слева. Дальше — Суворов, Юсупов-старший, Шешковский, Бек-Черкасский. Напротив — магистрат: бургомистр Дитрих фон Шрётер, советники, купеческие старшины, два профессора университета и представитель гильдии ремесленников. Десять человек. Все в чёрном, все серьёзные, все — с тем самым немецким выражением «мы посмотрим».

Тишина стояла секунд тридцать. Все ждали, что скажу я.

Я не спешил. Дал им посмотреть. Дал себе посмотреть. Потом заговорил.

— Господа, — голос мой был ровный, не громкий, но в этом зале любому голосу хватало объёма. — Я знаю, о чём вы думаете. Россия не отреагировала на вашу присягу. Петербург молчит. У вас тревога. Вы не понимаете, что происходит.

Шрётер кивнул. Он был старый, худой, с тонким лицом и острым подбородком, и весь его вид говорил: «Я не боюсь, но я отвечаю за город, и я должен знать».

— Ваше величество, — голос его был тихий, но чёткий. Юсупов не переводил — Шрётер говорил по-русски. С акцентом, но правильно. Семь лет — не мало. — Мы присягнули вашему дому. Мы присягнули России. Мы верны присяге. Но мы не знаем, что будет дальше. Война закончилась. Мир, возможно, будет подписан. И если Пруссия вернётся — что с нами? Если Россия уйдёт — что с нами? Мы между двух огней, ваше величество. И мы просим — скажите.

Я посмотрел на него. Потом на остальных. Потом на Румянцева — тот сидел каменно, но