Кенигсберг - Алексей Лапышев

офицер — молод, храбр, на сером коне — рубится с тремя казаками сразу, и рубится хорошо, и даже одного достал — но второй зашёл сзади, и пика вошла под лопатку, и серый конь ускакал без всадника.

Казаки прорываются. За фузилёрами — артиллерия. Прусская артиллерия, четыре батареи, шестнадцать тяжёлых орудий, и прислуга — артиллеристы, не пехота, не строевые бойцы. Казаки накатывают на батареи, и артиллеристы пытаются развернуть орудия — но тяжёлые пушки не поворачиваются быстро, и картечь бьёт мимо, и казаки уже здесь, и канониры бегут, бросая банники и пальники, и орудия остаются — целые, невредимые, заряженные — в руках казаков.

Двадцать два батальонных орудия захвачены. Ефремов, на гнедом коне, с окровавленной саблей, ординарцу:

— К Суворову! Скажи — левый прорван! Артиллерия наша!

И — дальше. Охват. Казаки выходят в тыл правому флангу Фридриха, и правый фланг, который был ударным, который должен был громить русских — вдруг слышит за спиной топот, свист, гиканье, и видит — казаки. В тылу. Там, где их не должно быть. Там, где не бывает, потому что косой строй при Лейтене не допускал такого.

Камера — в гущу:

...Запорожец, бородатый, в красных шароварах, на низком коне, рубит прусского фузилёра и тут же, не оборачиваясь, кидает гранату в группу солдат, которые пытаются построиться в каре. Граната рвётся — и каре нет.

...Донской казак, молодой, безусый, на гнедом, с пикой наперевес, гонит прусского драгуна, который бросил шпагу и пытается ускакать. Казак не догоняет — он рядом, и пика — в спину, между лопаток, и драгун падает, и конь уходит, и казак разворачивается, и — дальше.

...Гетманский казак, старый, с седой бородой, с тремя гранатами на поясе, сидит за деревом и ждёт. Не сражается — ждёт. Когда мимо пробегает группа фузилёров, человек двадцать, он зажигает все три фитиля, кидает — одну, вторую, третью — и встаёт, и рубит тех, кто остался. Тихо, спокойно, деловито, как колол дрова в станице.

...Слободской казак, рыжий, веснушчатый, на вороном, с саблей, кричит: «За Дон! За Волю!» — и рубит, и рубит, и рубит, и лицо его — не звериное, а детское, и веснушки, и голубые глаза, и кровь на сабле, и всё это — вместе, и не разделить.

______________________________________________________________________________________________

А с другой стороны — вторая группа.

Четыре тысячи: кабардинцы, калмыки, донцы. Широкая дуга, пять километров, обход правого фланга Фридриха с востока. Не быстро — степная конница не торопится, она идёт ровным намётом, и лошади не кованы, и звук — глухой, мягкий, и его слышно поздно, когда уже поздно.

Николай Бекович-Черкасский — семнадцать лет, невысокий, быстрый, темноволосый, горный сокол — ведёт своих кабардинцев. Не по чину, по праву: они идут за ним, потому что он — их, по крови, по обычаю, по языку. Кабардинцы на поводьях держат по два пистолета и кинжал, и пистолеты — не для красоты.

Рядом — Малик Бакиханов. Восемнадцать, темноволосый, с лицом, на котором ничего не отражается, кроме внимания. Он молчит, слушает, смотрит — и бьёт точно, когда нужно. Его кинжал — не сабля, не пика — кинжал, короткий, тяжёлый, и он бьёт им в ближнем бою так, как бьют на Кавказе: не замахиваясь, снизу, в живот, и — мимо, и — следующий.

Они бьют с тыла по кирасирам Фридриха. Кирасиры — тяжёлая кавалерия, основа прусского кулака — не готовы к атаке сзади. Они развёрнуты вперёд, к русским позициям, и их бронза — кирасы, шлемы — защищает спереди. Сзади — не защищает.

Первый залп — пистолетный, в спины. Кирасиры падают. Второй — пики, в бока. Третий — сабли, по головам и рукам. И — паника. Кирасиры разворачиваются, но разворачиваться под ударом — значит ломать строй, и строй ломается, и четырёхтысячный кулак правого фланга, который должен был снести русских — превращается в кашу.

Камера — на Николая:

...Он — на вороном, низко, почти лежа на шее, и два пистолета — один в правой, один в левой, и он стреляет — правым, потом левым, и два кирасира падают, и он уже убрал пистолеты и выхватил кинжал, и — в гущу. Не красота — скорость. Не поединок — атака. Он бьёт по слабому месту: по лошадям. Кирасирские кони — тяжёлые, неповоротливые, и кабардинский конь — лёгкий, быстрый, и Николай заходит сбоку, и режет подпругу, и кирасир падает вместе с седлом, и потом — добивают.

Калмыки — рядом, чуть позади, и их луки шипят, и стрелы — короткие, лёгкие, бьют в незащищённые шеи лошадей. Кирасирский конь, с стрелой в шее, встаёт на дыбы, и всадник — в стальном нагруднике, с палашом — падает, и не может встать, потому что кираса весит пятнадцать фунтов, и земля — мягкая, и — сапоги увязают, и казаки — уже здесь.

Драгуны пытаются спешиться и держать фронт — но казаки не дают, бьют с флангов, и драгуны не знают, куда смотреть, потому что враг — везде.

__________________________________________________________________________________________________

В центре — тишина. Нет, не тишина — гул.

Приданная пехота стоит. Шесть мушкетёрских батальонов и два гренадерских, в две линии, ровно, спокойно. Не атакуют. Не отступают. Стоят — и этим держат центр, не давая Фридриху понять, где главный удар. Пруссаки видят: центр силён, фланги — буря. И не знают, куда бросить резерв — потому что резерва нет.

Второй артиллерийский узел — на левом фланге русских — вступает в дело. Сто два орудия, лёгкие и средние, плюс двадцать единорогов. Они молчали — ждали, пока пруссаки втянутся. Теперь — бьют. Не по правому флангу Фридриха — по мушкетёрам в центре, по тем, кто ещё держал строй, кто ещё стоял ровно, кто ещё верил, что косой порядок работает.

Единороги забрасывают бомбы в тыл прусского центра — в обоз, в лошадей, в кухни, в полковые шатры. И мушкетёры, которые стоят лицом к русским и не могут повернуться — слышат за спиной взрывы, крики, ржание. И начинают — медленно, по одному, по двое — оглядываться.

А когда солдат оглядывается — он уже не солдат.

_______________________________________________________________________________________________

Фридрих.

Камера — на него. Стоит на возвышении, и подзорная труба в его руках — дрожит. Он — Фридрих Великий, Фридрих Безупречный, король-философ, король-воин — и его руки дрожат.

Он видит: правый фланг, его кулак, его гордость — в хаосе. Гренадёры уничтожены. Кирасиры бьются с казаками в тылу. Мушкетёры стоят, но оглядываются.