Кенигсберг - Алексей Лапышев

к фельдфебелю — и падает на полпути. Две пули. Одна — в спину, на бегу, вслепую, но снайпер не промахнулся.

...Артиллерист у двенадцатифунтовой пушки, с пальником в руке, подносит огонь к запалу — и падает, потому что снайпер бьёт по прислуге, и пушка остаётся заряженной, незапалённой, мёртвой. Второй артиллерист подбегает — падает. Третий — не подбегает. Орудие замолкает.

Двадцать минут.

Двести сорок три офицера. Пятьсот шестьдесят семь унтер-офицеров. Четыреста восемьдесят шесть артиллеристов. За двадцать минут. Тридцать девять процентов командного состава — выбито. Из восьмисот офицеров — в строю осталось четыреста восемьдесят четыре.

Фридрих не видел этого — он стоял слишком далеко, за правым флангом, на возвышении. Но он почувствовал. Потому что его армия — его идеальная, вымуштрованная, нарисованная по линейке армия — вдруг начала делать то, чего никогда не делала: шуметь. Не кричать — шуметь. Тихий, глухой, нарастающий гул, в котором смешались страх, замешательство и отсутствие команд.

— Was passiert? — спросил кто-то рядом с Фридрихом.

Фридрих не ответил. Он смотрел в подзорную трубу, и руки его — те самые руки, которые играли на флейте и писали философские трактаты — побелели на латунной оправе.

______________________________________________________________________________________________

— Гренадёры идут, — сказал Родион Волхов.

Он лежал рядом со мной, за бруствером, и голос его был ровным, как у человека, который говорит о погоде. Но я видел его руки — они не дрожали. Уверенные. Мои люди не дрожали.

Я посмотрел. Из-за дымной завесы, медленно, тяжело, как бронзовая волна, поднимались гренадёры Фридриха. Четыре сводных батальона — отборные, высокие, в высоких шапках, с ружьями наперевес. Они шли в атаку. На нас. На четыре тысячи спешенной конной гвардии, которые лежали в складках рельефа, в траве, в низинах, невидимые.

Гренадёры шли ровно. Шаг — ровный. Лица — каменные. Они не знали, что мы здесь. Они шли на позицию, которую считали пустой — потому что снайперы били с флангов, а пехоты впереди не было видно.

И вот тут — я почувствовал. Не страх — другое. То, что приходит, когда ты видишь врага близко. Не издалека, не на карте, не в донесении — близко. Лицом к лицу. Когда видишь пот на лбу, белки глаз, дрожание мундирных пуговиц. Когда понимаешь: вот этот, с усами, — убьёт, если не убьёшь ты. И вот этот, молодой, с испуганными глазами, — тоже. И тот, старый, с шрамом, — тоже. Они — люди. И ты — человек. И через минуту кто-то из нас будет мёртв.

— Дистанция? — спросил я.

— Двести шагов, — ответил Петер Крайцер, рядом. Голос — сухой, точный, как линия на чертеже. — Сто пятьдесят... сто двадцать...

— Ждём, — сказал я.

Сто шагов. Восемьдесят. Шестьдесят.

Гренадёры шли — и я видел их лица. Близко. Так близко, что видел усы, пот на лбу, белки глаз. Молодые. Старые. Кто-то — испуган. Кто-то — зол. Кто-то — просто идёт, потому что приказано, и не думает ни о чём, кроме следующего шага. И я — видел их всех. И я — знал, что через минуту большинство из них умрёт. И я — отдал этот приказ.

Пятьдесят шагов.

— Залп, — сказал я.

Тихо. Спокойно. Как будто это не четыре тысячи пуль, а одно слово.

Четыре тысячи ружей. Залп — одновременный, плотный, как удар кузнечного молота по наковальне. Звук — не выстрел, а стена. Стена звука, которая проходит сквозь грудь и остаётся внутри.

И — гренадёры падают.

Не один, не двое — рядами. Первая шеренга — вся. Как скошенная трава. Вторая — почти вся. Третья — наполовину. Тысяча четыреста человек — за один удар. За одну секунду. Тридцать пять процентов точности — на таком расстоянии, из положения лёжа, по плотному строю — это не везение, это арифметика.

Дым — белый, густой — повис над полем. И сквозь дым — тишина. Абсолютная тишина, которая длится полсекунды, но кажется вечностью.

Потом — крик. Не залп, не команда — крик. Тот самый массовый, нечеловеческий крик, который издаёт толпа, когда в неё пришла смерть. Не от боли — от понимания.

Гренадерский полк Фридриха. Элита. Ударный кулак косого строя. Гордость прусской армии. Четыре батальона, две тысячи четыреста человек. После артиллерийской подготовки осталось тысяча четыреста семьдесят шесть. После залпа — семьдесят шесть.

Семьдесят шесть человек из двух тысяч четырёхсот. Гренадерский полк перестал существовать как боевая единица.

— Второй залп, — сказал я, и голос мой был ровным, и я ненавидел себя за то, что голос был ровным.

Четыре тысячи ружей. Ещё раз. По тем, кто ещё стоял. По тем, кто бежал. По тем, кто лежал и пытался встать.

Девятнадцать процентов точности. Шестьсот человек. Осталось — единицы.

Штыковая атака не понадобилась.

__________________________________________________________________________________________

А с левого фланга — казаки.

Камера — рваная, быстрая — летит туда:

...Ефрем Ефремов, двадцать один год, тёмноволосый, жилистый, на гнедом коне, ведёт ведёт свою сотни, а рядом - пять тысяч казаков — донские, запорожские, слободские, гетманские — в лаву. Не в линию, не в колонну — в лаву, в поток, в живую волну, которая растекается по фронту, как вода по склону. Пять тысяч всадников, и у каждого — сабля, пика, два пистолета, и три-четыре гранаты, привязанные к поясу. И у каждого — лошадь, не кованная, бесшумная, «чрезвычайно ходкая», которая идёт по траве так, что не слышно за двадцать шагов.

Левый фланг Фридриха — слабый. Фузилёры, четыре батальона, и два полка драгун в прикрытии. Фузилёры стоят, и их мушкеты направлены вперёд — но вперёд никого нет. Казаки приходят сбоку, с фланга, из-за рощи, и первый сигнал — не выстрел, а граната.

Ручная граната. Чугунный шар, размером с яблоко, с фитилём. Казаки зажигают их на скаку — чёркают огнивом, и фитиль шипит, и граната летит — не в одиночку, десятками, в гущу фузилёрского строя.

Взрыв. Ещё. Ещё. Фузилёры не готовы к этому — их учили стоять под ружейным огнём, под ядрами, под картечью. Не под гранатами с фланга. Граната рвётся внутри строя, и осколки — чугунные, рваные, горячие — секут ноги, руки, лица. Строй ломается. Не бегут — ломаются, как ломается стройный забор, когда в него бьёт бревно.

Драгуны пытаются контратаковать. Пять эскадронов, ровным строем, шпаги наголо. Но казаки не стоят — они обтекают, как вода обтекает камень. Лава разделяется, охватывает, и с тыла — пики, сабли, арканы. Драгунский