Кенигсберг - Алексей Лапышев

восемь орудий. Единороги, тяжёлые двенадцатифунтовые, средние шестифунтовые — всё, что было, всё, что я привёз из России через Кёнигсберг, и всё, что Румянцев собрал в Померании. Концентрированным огнём по одному участку: центр правого фланга Фридриха. Узкая полоса, шагов восемьсот фронтом, и по ней — семьдесят восемь стволов.

Я привёз двадцать единорогов. Двенадцать четвертьпудовых, восемь полупудовых. Вёзли их через пол-империи — на кораблях из Петербурга в Ригу, оттуда волоком через Мемель, потом на подводах до Кёнигсберга. Каждый ствол — полтонны. Каждый лафет — ещё тонна. Люди ругались, лошади падали, обоз растянулся на тридцать вёрст. Но я знал — без этих орудий не будет победы. И привёз.

Я видел, как первый залп лёг — не туда, куда целились, а чуть правее, в гущу мушкетёрского строя. Дым рванулся вверх, белый, густой, и сквозь него — ничего не видно. Но через секунду — звук: не выстрел, а крик. Массовый, общий, как будто одна грудь выдохнула.

— Перелёт, — сказал кто-то рядом. Голос был ровный, почти скучный. Артиллерист.

— Недолёт, — поправил другой.

— Норма, — сказал третий.

И залпы пошли. Не разом — волнами: тяжёлые бьют реже, единороги — чаще. Каждый второй залп — бомба. Разрывной снаряд, который взлетает, описывает дугу и падает — не в линию, как ядро, а в тыл, в середину строя, и рвётся.

Фридриховы мушкетёры стояли в линейном строю, три шеренги, плечо к плечу, как учили: ровно, прямо, не двигаться. И вот в этот строй — сверху, с неба — падают бомбы.

Я видел — далеко, в дым, но видел — как первый разрыв вспорол вторую шеренгу. Не ядром, не картечью — бомбой. Чёрный комок земли, дыма, тел. Третья шеренга дрогнула. Не побежала — дрогнула. Но это было начало.

Единороги. Шуваловские единороги. Единственное полевое орудие в Европе, которое стреляет разрывными снарядами навесным огнём. У Фридриха нет такого. У Фридриха — пушки, которые бьют по прямой, ядром. А тут — с неба. И нет тактики против этого, потому что нет оружия, против которого нужна тактика. Нечего защищать.

Камера — беглая, рваная — мечется между позициями:

...Батарея №1, тяжёлые единороги полупудовые. Командует Петер Крайцер — двадцать один год, светловолосый, статный, с лицом, на котором ничего нет, кроме расчёта. Он стоит за орудием, и голос его — сухой, точный, как линия на чертеже: «Прицел — два. Заряжай. Огонь.» И единорог бьёт — и бомба уходит, описывая дугу, и через три секунды — разрыв, в тылу прусского строя. Петер не улыбается. Он считает. Следующий — прицел два и один. Левее. Огонь.

...Батарея №2, средние четверьпудовые. Лев Демидов — девятнадцать лет, светловолосый, могучий, с руками кузнеца — заряжает орудие сам, потому что канонир ранен. Ядро в ствол, банник, протёр, забил. Пальник — к запалу. Огонь. Откат — полтора метра. Лафеты трещат, но держат. Лев думает не о битве — о лафетах. Он видит, как треснул лучок на третьем орудии, и уже прикидывает, сколько досок нужно и сколько времени — чинить под огнём.

Прицел — по мушкетёрскому полку, который стоит в третьей линии. Выстрел. Бомба летит — медленно, кажется, что медленно, — и падает за строем, в обоз. И — рвётся. И в обозе — пожар. И лошади рвут постромки, и фуры переворачиваются, и прусский обоз — тыл, обеспечение, патроны, хлеб, Medicine — горит.

Залп. Ещё залп. Ещё. Дым поднялся стеной, и сквозь стену — вспышки, вспышки, вспышки, как молнии в грозу, только чаще и ближе.

И — тишина. Нет, не тишина — пауза. Между залпами, секунды три, когда слышно всё остальное: крики, стоны, ржание лошадей, треск дерева, и поверх всего — далёкий, ровный, нечеловеческий гул, который издаёт армия, когда ей больно.

Тридцать пять минут. Семьдесят восемь орудий. Три тысячи шестьсот девяносто семь человек потерь. Семьдесят три офицера. Прусская армия, которая не знала, что такое обстрел разрывными снарядами, — узнала.

___________________________________________________________________________________________

— Снайперы.

Это был голос Тихона Лешего — моего, из первой группы. Худой, быстрый, с лицом, на котором ничего не отражалось, кроме внимания. Он лежал за бруствером из земли и дерна, и ствол его нарезного ружья смотрел в щель, не шире ладони.

— Вижу, — ответил Яков Сивый, рядом. Светловолосый, с луком за спиной и штуцером в руках. — Первый ряд, третий справа. Эполеты. Майор.

— Бери.

Выстрел.

Не залп — щелчок. Тонкий, сухой, как ломающаяся ветка. И — тишина. И — падает.

Майор прусского мушкетёрского полка, сорока двух лет, ветеран Лейтена и Цорндорфа, упал лицом вперёд. Штуцерная пуля — нарезная, весом с полмизинца — вошла ему под правый глаз и вышла через затылок. Он не успел понять. Не успел испугаться. Просто — кончился.

Четыреста пятьдесят стволов. Нарезные ружья, штуцеры, дальность — двести, триста метров. Из укрытий, из складок, из-за деревьев, из канав. Невидимые. Неуязвимые. Бьют не по солдатам — по офицерам.

Я привёз их с собой. По сотне снайперов и егерей— отборных, с нарезными ружьями, с глазами, которые видели оленя на четыреста шагов. И еще столько же в дивизии.

Они прошли со мной от Петербурга — и каждый из них стоил десяти солдат. Не потому, что лучше стреляют — потому, что стреляют иначе. Не по строю — по людям. Не по массе — по командирам. И это — то, к чему Фридрих не готов, потому что в его войне офицеры не прячутся, а стоят первыми, и — умирают первыми.

Камера — беглая, рваная — выхватывает:

...Прусский капитан, молодой, рыжий, в новёхоньком мундире, поднимает шпагу, командует: «Vorwärts!» — и падает, потому что пуля приходит раньше, чем звук выстрела. Он слышит удар — не выстрел, а удар, в грудь, и смотрит вниз, на мундир, где расползается тёмное пятно, и не понимает. Умирает не понимая.

...Лейтенант, постарше, ветеран, с седыми висками, видит, как падает капитан, и инстинктивно — правильно — опускается на колено. Поздно. Вторая пуля — в шею. Он хватается за горло, и кровь течёт между пальцами, и глаза — большие, удивлённые, детские.

...Фельдфебель, коренастый, с усами, орёт: «Ruhe! Stehen! Stehen bleiben!» — и получает пулю в плечо. Не насмерть — но рука повисает, и шпага падает, и строй, который он держал, начинает дрожать, потому что фельдфебель — это не офицер, это — хребет. И когда хребет сломан — тело не стоит.

...Унтер-офицер, молодой, энергичный, бежит