Кенигсберг - Алексей Лапышев

в глазах — вопрос. Он тоже ждал. Он командовал здесь, он отвечал за армию, но политическое решение — это было моё. И он хотел знать, какое.

— Вот что я скажу, — я положил ладони на стол. — Все, кто принёс присягу, получат российское подданство. Все. Не только офицеры, не только дворяне. Все — от бургомистра до подмастерья. Вы — наши. Мы людей не бросаем. Это — первое.

Тишина. Но не мёртвая — живая. Тишина, в которой люди дышат.

— Второе. Что и как будет — решим позже. Не сегодня, не завтра. Немного позже. Но до моего отъезда в Россию — всё будет решено. Вы не останетесь в неопределённости. Я не уеду, пока не отвечу на ваш вопрос. Это — слово императора.

Шрётер выдохнул. Я видел, как он выдохнул — не вздохнул, а именно выдохнул, как человек, который держал воздух в груди, может быть, не один месяц. Купцы переглянулись. Профессора — те просто кивали. Ремесленник — единственный без парика, с загорелым лицом и мозолистыми руками — смотрел на меня прямо, и в его глазах было не облегчение, а оценка. Он мне верил не больше, чем я ему. Но он слышал.

— Третье, — я обвёл их взглядом. — Я не собираюсь ломать ваш город. Ваш университет, ваши гильдии, вашу веру, ваши законы — всё остаётся. Мы не варвары. Мы — империя. И империя, если она умная, не уничтожает то, что работает. Она включает.

— Включает, — повторил Шрётер, и в его голосе — уже не тревога, но осторожное любопытство. — Ваше величество, что значит «включает»?

— Это значит, — я чуть подался вперёд, — что вы — не провинция. Вы — часть империи. Разница есть. Провинцией управляют. Частью империи — живут вместе. И я хочу, чтобы Кёнигсберг жил. А не управлялся.

Юсупов-старший за моим плечом чуть наклонил голову — едва заметно, но я уловил. Это было его «да, государь, именно так». Борис Григорьевич знал, что я скажу. Он всегда знал. Но ему было важно, чтобы я сказал это сам, перед этими людьми, своим голосом, своим именем.

— Мы подождём, ваше величество, — сказал Шрётер. — Мы верим вашему слову.

— Хорошо, — я встал. Все встали. — И ещё. Кто из вас знает, что такое «единорог»?

Магистрат переглянулся. Один из профессоров — пожилой, с живыми глазами — ответил:

— Орудие. Русское орудие. Стреляет ядрами и бомбами. Очень эффективно, ваше величество. Мы изучали его на кафедре механики.

— Вот, — я улыбнулся. — Вот почему я не ломаю университет. Профессора, которые знают, что такое единорог, — это ценнее, чем десять полков.

Суворов за моей спиной закашлялся. Слишком громко. Слишком весело. Я не обернулся, но знал, что он улыбается.

____________________________________________________

Совещание началось после полудня, в губернаторском зале — том же, что и магистрат, но без немцев. Только свои. Я — во главе стола. Анна — рядом, чуть сбоку, с блокнотом. Она записывала. Не потому, что была секретарём, а потому, что у неё была память — абсолютная, звериная, она помнила всё, что слышала, и записывала, чтобы я не забыл. Я забывал. Она — никогда.

Румянцев — слева. Суворов — напротив. Юсупов-старший — рядом с Румянцевым. Шешковский — в углу, тихий, как тень, с восковым лицом и глазами, которые не упускали ничего. Бек-Черкасский — у окна, подвижный, собранный, как пружина. И Полянский — флагманский капитан, командир эскадры, прибывшей с моря.

— Пётр Александрович, — я кивнул Румянцеву. — Начинайте. Состояние армии в Пруссии.

Румянцев встал. Не потому, что требовал устав — просто он привык говорить стоя. И когда он говорил стоя, это звучало как доклад, а не как беседа. Он раскрыл тетрадь.

— Армия в Пруссии — тридцать две тысячи человек регулярной пехоты, восемь тысяч кавалерии, двести сорок орудий полевых, шестнадцать осадных. Снабжение — из Кёнигсберга и Мемеля, по морю и по тракту. Боеготовность — семьдесят процентов. Болезни — обычные: дизентерия, лихорадка, два госпиталя работают, потери за месяц — сто двадцать человек, из них половина — болезни.

— Состояние? — спросил я.

— Боевое, — коротко ответил Румянцев. — После Кольберга — боевое. Солдаты хотят домой, но воевать готовы. Офицеры — хороши. Унтер-офицерский состав — крепкий. Проблема — снабжение: фураж для кавалерии, сухари, порох. Нужен подвоз с моря.

— Принято, — я кивнул. — Александр Васильевич?

Суворов вскочил, как будто его подбросило. Маленький, жилистый, с горящими глазами — он выглядел так, будто его дивизия уже бежала в атаку, и он просто не мог дождаться, пока разрешат.

— Дивизия! — он рубанул воздух ладонью. — Четыре тысячи конной пехоты! Три тысячи казаков! Три тысячи калмыков и горцев! Тридцать два единорога! Пятьсот конной гвардии! Тысяча снайперов и егерей! Приданные части — сапёры, понтоны, обоз! Боеготовность — полная! Дивизия — кулак, государь! Бьёт — и противник падает!

— Александр Васильевич, — Анна подняла глаза от блокнота. — А помягче нельзя?

— Нельзя, государыня! — Суворов даже не моргнул. — Мягкость — для мирных разговоров. А я докладываю про войско!

Я засмеялся. Не сдержался. Анна — тоже, но записала: «Дивизия — кулак. Запомнить.»

— Хорошо, — я повернулся к Бек-Черкасскому. — Бригада?

Бек-Черкасский встал. Невысокий, подвижный, тёмноволосый — он был весь собран, как натянутая тетива. Глаза — цепкие, быстрые. Бекович-Черкасский принадлежал нескольким мирам — русскому, кавказскому, военному — и в каждом был своим.

— Бригада особого назначения, — голос ровный, быстрый. — Пятнадцать сотен конных дружин. Восемь единорогов. Двести снайперов и егерей. Подвижная, ударная, автономная. Снабжение — на пять дней похода. Боеготовность — полная. Ждём приказа.

— Принято, — я кивнул. — Капитан Полянский. Эскадра.

Полянский встал. Моряк — с загорелым обветренным лицом и спокойными глазами, которые привыкли смотреть вдаль. Он говорил не спеша, взвешивая каждое слово, как якорь, который бросают аккуратно.

— Эскадра прибыла в Кёнигсбергский залив три дня назад. Состав:

Он заглянул в судовой журнал.

— Пять линейных кораблей. Шестьдесят шесть орудий каждый. Модернизированы: по три курсовых пушки на носу и на корме, единороги. Пять фрегатов. Двадцать шесть орудий. По одному длинному курсовому на носу и на корме, так же единороги. Пять корветов. Восемнадцать орудий. По одному курсовому на носу