Кенигсберг - Алексей Лапышев

и корме, единороги. Три пакетбота. Двенадцать орудий. По одному курсовому на корме, единороги.

Он перевернул страницу.

— Экипажи обучены, корабли в готовности. Прибыл также специальный императорский фрегат крейсерского типа. Вооружен единорогами. Сорок четыре орудия. С лучшей командой. По два курсовых орудия на носу и корме. Скорость — выше линейного. Манёвренность — превосходная. Назначение — флагманский конвой, защита торговых путей, самостоятельные крейсерские операции.

Я слушал и думал. Слушал и думал. Потом поднял руку.

— Стоп. Полянский, повторите последнее.

— Специальный императорский фрегат крейсерского типа на сорок четыре орудия...

— Долго, — я поморщился. — Пока выговоришь — забудешь. Фрегат крейсерского типа. Давайте просто — крейсер. И всё. Коротко, ясно, по-русски. Крейсер.

Полянский моргнул. Потом кивнул.

— Крейсер. Понял, ваше величество.

— И ещё, — я посмотрел на список. — Пакетбот. Три пакетбота. Ну что за слово? Пакетбот. Иностранное, длинное, никто не запомнит. А ведь они что делают? Они волну режут. Они летят. Быстрые, лёгкие. Давайте назовём — клипер. Клипер! Режет воду, как нож масло. Просто?

— Просто, — Румянцев кивнул, но в его глазах было что-то новое — не удивление, скорее, признание. Он видел, что я не просто переименовываю, я — упрощаю. Делаю язык. Делаю терминологию. Потому что терминология — это власть. Кто называет — тот и решает.

Анна уже не записывала. Она смеялась. Открыто, весело, откинувшись на стуле. Она видела, что я разогнался, и знала, что будет ещё.

— И последнее, — я поднял палец. — Линейный корабль. Сокращённо — линкор. Ну? Линкор. Звучит? Пусть будет линкор. А Европа пусть учится у нас. Мы — русские, мы сокращаем, когда нужно, и удлиняем, когда можно.

— Линкор, — Суворов повторил, пробуя слово. — Линкор. Хорошо, государь. Коротко. Как удар.

— Крейсер, клипер, линкор, — Юсупов-старший произнёс три слова, как три монеты. — Звучит как новый флот, ваше величество.

— Именно, — я кивнул. — Новый флот — новые имена. Старые имена — для старых кораблей. А у нас всё новое. Вопросы?

Вопросов не было. Все кивали. Даже Шешковский — тот кивал с непроницаемым лицом, но я видел: ему нравилось. Шешковский любил точность. Точность в словах — часть его ремесла.

— Хорошо, — я повернулся к Бек-Черкасскому и Румянцеву. — Теперь — Фридрих.

Бек-Черкасский встал снова. Быстро, собранно.

— Казачьи патрули рассыпаны по всей округе. Фридрих идёт к Эльблонгу. Скорость — умеренная. С ним — тысяч двадцать-тридцать. Основная армия — на юге, в Силезии. Но он рвётся к побережью. К Эльблонгу. Там — порт. Там — выход к морю. Там — егосвобода.

Я подумал. Фридрих. Фридрих Великий. Старый лис, который семь лет воевал против всех и почти выиграл. Почти. Но «почти» — не «выиграл». И вот теперь — Час икс.

— Встретим в Эльблонге, — сказал я. — Решение: выдвигаемся к Эльблонгу.

Я посмотрел на карту, которую Румянцев развернул на столе. Эльблонг — на побережье, южнее Кёнигсберга, в заливе. Недалеко. Два-три перехода.

— Дивизия Суворова — авангард. Бригада Бек-Черкасского — с ней. Мой отряд — при авангарде. Группировка Румянцева — следует за нами, с отрывом в полдня. Эскадра Полянского — выходит в залив, блокирует побережье.

— Разработка плана — вечером, — я встал. — Подробности — на столе, на карте. Каждый — свой участок. Суворов — маршрут авангарда, точки засад, диспозиция дивизии. Бек-Черкасский — разведка, патрули, фланги. Румянцев — основная группировка, связь, снабжение. Полянский — морская блокада, точки перехвата. Шешковский — информация. Всё, что знаем о Фридрихе, его людях, его планах. Всё.

Шешковский кивнул. Молча. Он не говорил, когда не нужно. Но когда нужно — его слова стоили дороже золота.

— И ещё, — я посмотрел на всех. — Я хочу его живым. Фридриха — живым, пусть не сейчас, но живым. Он не враг.

Суворов открыл было рот, потом закрыл. Он понял.

— Живым, — повторил он. — Понял, государь.

— Живым, — подтвердил Бек-Черкасский. — Казаки поведут. Бекович-Черкасский — это слово.

Я кивнул. Совещание переходило в стадию разработки. Детали — за кадром. Карта, ручки, расчёты, споры, компромиссы. Работа. Настоящая работа, без которой любой план — пустой звук.

Анна закрыла блокнот и посмотрела на меня. В её глазах — и гордость, и тревога. Она знала: это ещё не бой. Но уже не мир.

Глава 4 Мы начинаем

Вечер. Ужин. Дворцовая столовая, длинный стол, свечи. Не парадный ужин — камерный, для своих. Дан, Анна, ближние, новгородцы. Суворов — он тоже был своим, прилип, и я не гнал. Юсупов-старший — посидел, но быстро ушёл: Борис Григорьевич не любил застолий, предпочитал беседу тет-а-тет. Шешковский — вообще не пришёл, он работал, и еда была для него второстепенным занятием.

Зато пришёл Вольфганг Крайцер. Старший Крайцер — купец и промышленник, отец Петера, из Кёнигсберга, из того самого рода, что семь лет назад встал на сторону России и теперь успешно торгует под русской короной. Наш знакомый еще из прошлого, из Корсара. Он был светловолосый, статный, немногословный — типичный Крайцер. Порядок — это свобода, защищённая трудом. Их семейный девиз. И он жил по нему.

Еда — немецкая, и это было... вкусно. Честное слово, вкусно. Не русская кухня, не щи-каши, а — свинина с капустой, сосиски с горчицей, картофель с маслом и укропом, квашеная капуста с тмином, ржаной хлеб с коркой, и пиво — тёмное, густое, кёнигсбергское. И десерт — марципан. Миндальный, сладкий, с горчинкой. Я не любил сладкое, но марципан — это было исключение.

—Это вкусно, — признала Анна, отправляя в рот сосиску. — Не наша кухня, но — вкусно. Может, заимствуем?

—Заимствуем, — кивнул я. — Сосиски — в Россию. Колбасу — в Россию. Марципан — в Россию. Всё — в Россию. Мы же империя. Империя — это когда чужое вкусное становится своим.

—Государь, — Вольфганг Крайцер осторожно улыбнулся, — вы серьёзно? Насчёт сосисок?

—Абсолютно. Сосиски — стратегический ресурс. Ты, Петер, организуешь. Мануфактура, стандарты, обучение русских мастеров. Сосиски — на флот, в армию, в трактиры. Русские сосиски — звучит?

—Звучит, — Родион Волхов хмыкнул, отправляя в рот третью сосиску. — Звучит и естся. Давайте, государь, делайте сосиски. А я — пробовать.

Фрося, сидевшая рядом с Родионом, толкнула его:

—Родь, ты не пробовать, ты — жрать. Ты бы хоть при императоре стеснялся.

—А что?