Кенигсберг - Алексей Лапышев

—Верно, — я поднял кружку с пивом. — За сосиски.

Все подняли кружки. Даже Фрося — она пила пиво, хотя краснела после каждого глотка. Груня, рядом с ней, подливала себе и хохотала. Дарка — тихая, быстрая, с глазами, которые всё замечали, — ела мало, но смотрела на всех с таким вниманием, будто запоминала каждый жест.

Разговор потёк — не политический, а живой. О Кёнигсберге, о людях, о том, что видели и слышали.

—Государь, — Вольфганг наклонился, — в университете — профессор Кант. Молодой, тридцать восемь лет. приват-доцент. Он читает лекции о философии. Очень умный. Очень странный.

—Кант? — я чуть не поперхнулся пивом. — Иммануил Кант?

—Да, ваше величество. Вы знаете его?

—Слышал... в другой жизни, — я улыбнулся. — Читал. Или — буду читать. Неважно. Пётр, мне надо с ним встретиться. Не сейчас, после. Но — надо.

—Он не любит людей, — предупредил Петер.

—Я тоже не люблю, — ответил я. — Поладим.

Анна толкнула меня под столом ногой. Я посмотрел на неё. Она закатила глаза. Но улыбалась.

_____________________________________________________

Ночь. Покои на втором этаже. Свечи догорают. Город за окном — тихий, тёмный, только редкие фонари и шаги патрулей по булыжнику. Залив — чёрный, с серебряными дорожками луны. Мачты кораблей в порту — как чёрные кресты на фоне неба.

И — тишина. Наконец — тишина.

Мы одни.

Анна стояла у окна, и лунный свет ложился на её волосы — рыжие, медные, живые, — и они горели в темноте, как пожар. Не сильный, не страшный, а — тёплый. Домашний. Тот, вокруг которого собираются.

Я подошёл сзади, обнял. Она не обернулась — просто откинулась назад, в мои руки, и мы стояли так, у окна, и смотрели на залив, и ни слова. И не нужно было. Было — всё. Её дыхание, ровное и тёплое. Её сердце, бьющееся через ткань ночной рубахи. Её вес, который она мне доверила — весь, целиком, без остатка. И мой подбородок на её макушке, и её волосы, которые пахли — не духами, не цветами, а ею. Анной. Рыжей, боевой, смешливой, моей.

—Дан, — сказала она наконец. Тихо. Так тихо, что я не услышал, а почувствовал — губами, на своей коже.

—Мм?

—Ты волнуешься.

—Нет.

—Волнуешься. Я чувствую. Ты держишь меня крепче, чем обычно.

Я разжал руки. Чуть-чуть. Она повернулась, и — её лицо. Близко. Глаза — серые, большие, с рыжими ресницами, и в них — лунный свет. И — тревога. Не за себя, за меня. Всегда — за меня.

—Я не волнуюсь, — я сказал, и это была полуправда. — Я думаю.

—О чём?

—О Фридрихе. Об Эльблонге. О том, что будет, когда мы вернёмся в Россию. О реформах, о Сенате, о законах, о крепостных, о сосисках...

—О сосисках, — она засмеялась, и смех её был как звон — тонкий, живой, тёплый. — Ты думаешь о сосисках, Дан. Ты — император, и ты думаешь о сосисках.

—И о тебе, — я притянул её ближе. — В основном — о тебе.

—Врёшь, — она не отстранилась. — Ты думаешь о государстве. О людях. О том, как всех спасти. Ты всегда так. Ты не можешь не думать. Даже сейчас, ночью, со мной — ты думаешь о мире.

—Это не так, — я возразил, но без уверенности.

—Так, — она положила ладони мне на грудь. — И это — хорошо. Это ты. Ты — не можешь быть маленьким. Ты всегда — большой. Всегда — про всех. И я тебя люблю за это. Но иногда, Дан... иногда я хочу, чтобы ты был просто — мой. Не император. Не спаситель. Просто — мой.

Я молчал, потому что она была права. Она всегда была права. И я не мог быть маленьким — не потому, что не хотел, а потому что не умел. Я был демиургом, осколком вечности, и вечность не умеет быть маленькой. Но с ней — с ней я хотел.

—Я твой, — сказал я. И это была не полуправда. Это была — правда. Полная, без оговорок.

Она подняла лицо. Я наклонился. И — поцелуй. Долгий, медленный, без спешки, без страха, без войны за окном. Только — её губы, тёплые, чуть солёные от слёз, которые я не видел, но tasted. И мои руки — в её волосах, рыжих, живых, горящих. И тишина — не пустая, а полная, как чаша, в которой всё помещается.

—Не уходи завтра, — шепнула она. — Не на бой. Пошли Суворова. Пошли Бек-Черкасского. Сам — не езди.

—Анна...

—Пожалуйста.

Я целовал её лоб, её веки, её щёки, её нос — веснушчатый, тёплый, забавный. И не отвечал. Потому что не мог пообещать. Она знала. И не повторила. Просто — держала меня. И я — держал её.

За окном — луна, залив, мачты, город. Завтра — марш. Завтра — Эльблонг. Завтра — Фридрих, и бой, и решения, и ответственность, и всё то, что я не умел не делать. Но сейчас — сейчас была Анна, её руки, её дыхание, её «пожалуйста», которое я не мог выполнить, но которое — слышал. И которое — ранило. Потому что она просила не о государстве. Она просила обо мне.

—Я вернусь, — сказал я.

—Ты всегда возвращаешься, — она ответила, и в её голосе — и вера, и страх, и любовь. И всё это — вместе, неразделимо, как её рыжие волосы и серые глаза.

—Всегда, — я повторил, и свеча на столе догорела, и комната погрузилась в лунный свет, и мы были вдвоём — маленькие, человеческие, живые — в огромной тишине спящего города.

_______________________________________________________

Утро — прогулка по Кёнигсбергу. Не парадная, не официальная — живая. Пешком, с ближними и новгородцами, без охраны, которая бы давила. Охрана была, конечно — Яков Сивый и Тихон Леший, которые шли чуть позади и по сторонам, и казаки Бек-Черкасского, переодетые, растворённые в толпе. Но — не видно. Не чувствовалось. Я не хотел казаться завоевателем.

Мы вышли на улицы, и — город открылся. Не тот Кёнигсберг, который