Рядом с солью - Кэтрин Ваз

действие. Здесь восхваление Бога подразумевает поиск всему применения. Взять хоть вот эту свечу из ситника: стебель, пропитанный жиром и сгорающий за минуту, вместо настоящей свечи – свет для бедняков.

Но сначала: сумерки окутывают Нью-Йорк, крапивники и сойки радуются, присоединяясь к чайкам, крича так, что Джон крепко обнимает свою мать, как будто это излечит все, что ее мучит, и птичья песня звучит так:

«Сумерки – это разлившиеся краски, украшенные драгоценностями, и вот ты здесь, и здесь ты рожден».

* * *

Еще одним началом стал странный поезд, на котором они медленно ехали по деревянным рельсам и шпалам, укрепленным железными полосами. Вагоны были открытыми и плоскими, а воздух был настолько ледяным, что слова выходили наружу белыми. Холод – белый. Звуки имеют цвета. Преподобный Дэниел Латроп, их сопровождающий, сказал, мол, он не ждет, что они догадаются: для ноября в Иллинойсе сейчас необычайно тепло. Джон знал по Нью-Йорку – дыхание может становиться белым, но он никогда не видел, чтобы оно собиралось в такие густые облака. Двенадцать вагонов поезда заполнили почти триста пятьдесят человек. Беглецы были укутаны одеялами. Не означает ли такое обильное выдыхание белого, что их души покидают тела? Доказывает ли это, что они либо очень живы, либо почти мертвы? Вокруг не было ничего, ничего, кроме поезда: он никогда раньше не видел ничего подобного. Выдохи поднимались и растворялись, образуя огромную холодную завесу цвета марли, и поезд все время разрывал ее.

Они сели на пароход из Нью-Йорка и плыли на разных баржах, потом пересели на озерный пароход в Чикаго, а затем двинулись на других баржах по реке Иллинойс в Нейплс, чтобы поехать дальше по Вабашской железной дороге. Джон прошептал Руи, что им было бы быстрее добраться до Джексонвилля пешком. На костылях.

Перья смеха вылетели из их ртов.

Женщина-миссионер с волосами цвета ананаса раздавала шали: накинула на мать шаль с вышитым бамбуковым узором, и Руи провел по ней кисточками, как будто она дама, которую пудрят перед балом.

Она улыбнулась и сказала: «Ох… ты».

Джон сидел и держал руку на ее ключице, поезд гудел, и Бог предупредил его: «Я поручаю тебе вести ее, если она испугается» – потрясенная необъятностью, непохожей ни на что виденное. На Западе земля была такой плоской, что он удивился: зачем местные жители срыли все холмы? Виднелась лишь далекая линия, где небо встречалось с землей. Если разрезать по этой линии, возможно, холмы выскочат обратно.

Преподобный Латроп наконец вошел в их вагон и крикнул, что они в Джексонвилле. На платформе уже стояла группа, готовая приветствовать их, включая музыкантов: одного мужчину обвивала туба, и он был похож на возбужденную тычинку внутри золотого металлического цветка гигантских американских размеров. Колеса заскрипели от боли при торможении, и изможденные путники повалились друг на друга. Руи указал на мужчину в цилиндре и костюме, который смотрел на часы, прикрепленные к брелоку, сиявшему в холодном свете. В Нью-Йорке для них стало открытием, что помимо хороших зубов люди здесь постоянно нуждались в том, чтобы знать или, что еще более странно, носить при себе время.

Музыканты затянули «Народ, который долго томился во тьме», и даже пожилые изгнанники, знавшие английские гимны и святое причастие, немного подпевали.

После национального гимна ветер, отмеченный песней, тихонько заплакал, когда все разошлись, чтобы позволить матери первой ступить на эту новую землю. К ним подошел мужчина в цилиндре и другие джентльмены, а также женщины, похожие на дружелюбных медведей в своих огромных пальто. Их лица были такими бледными, что напоминали тонко раскатанное бисквитное тесто. Все они широко улыбались, сжимая предплечья матери, помогая спустить ее с поезда.

Когда репортеры подошли поближе, Руи позволил Джону выступить в роли переводчика матери, сказав: «Это ты голодал рядом с ней. Вперед». Их путь жег подошвы пожертвованных ботинок и ступни ног, мчался по нервным путям, бесконечно кружась внутри них. Джон оглянулся в поисках Франсишку, но семья де Мело находилась в другом вагоне-платформе.

У одного репортера были такие деликатные черты, что он выглядел частично стертым. У другого были усы, похожие на те, что носил веселый злодей на сцене в Нью-Йорке, и он спросил:

– Многих новообращенных посадили в тюрьму, миссис Алвеш, но почему только вас приговорили к виселице?

Он произнес их фамилию как «Олл-Вез», а не по-португальски – одним слогом, с шипящим звуком на конце.

– Когда священник настаивал на том, чтобы мать поверила, что хлеб для причастия – это настоящая плоть Христа, она ответила: «Я бы даже не назвала этот хлеб вкусным, не говоря уже о том, чтобы он был телом Господа Бога».

Джон выкрикнул это, не дожидаясь, пока она заговорит, и почувствовал вину, когда мать напряглась, а толпа захихикала. Это был его первый шанс защитить ее, и он не справился. Несмотря на восторг, что его слова навсегда сохранятся в газетах, его глаза слепли от усталости, а уши глохли. Руи поймал Джона, когда тот потерял сознание, и позже сказал ему, что человек в цилиндре был губернатором Иллинойса. Поезд двинулся дальше, увозя вторую половину их группы к новой жизни в Спрингфилде.

Джон проснулся в домике в холмистой местности к северу от Бартон-стрит, в той части Джексонвилла, который теперь получил название Мадейра Хилл. Крыльцо было покрыто мертвыми лозами тыквы. Стебли жались друг к другу в саду.

* * *

Он отдыхал.

* * *

На столе стояла миска с яйцами, гладкими, как речные камни.

* * *

Тонкая, похожая на марлю, сетка чужого дыхания по-прежнему заполняла небо. Он представлял себе людей, готовящих еду, рубящих дрова, утешающих младенцев – всех на этом фоне. Мать сидела рядом с Джоном на единственной ступеньке, ведущей на крыльцо, когда озадаченно сказала: «Мне холодно, но ноги горят». Может, так и начинается жизнь в Америке – с холода, который зажигает огонь внутри, и белой пелены.

* * *

Семье Рейш потребовалось несколько лет, чтобы перевести свою фамилию как Кинг, а Диогу Тейшейре превратиться в Джеймса ДеШэйру. Клан Перейра стал Перри. Еще столько нужно было выучить: «Снег», «Рабство», «Поражать».

На лугах живут ласки, а дождевая вода собирается в лужах, образующихся, когда бизоны катаются по земле, чтобы почесать шкуру.

Джон представлял числа, заполняющие дни: город в 1,8 мили от них. Еще сотни португальских протестантов продолжали наводнять центральную часть страны. Когда изгнанники впервые прибыли в Джексонвилл, ненадежная Вабашская железная дорога была единственной в Иллинойсе, до того как лицо штата изрезала сеть железных швов, по которым потекли в разных направлениях французский коленкор, котлы, шила, ружейные кремни, хлопок и ткань, гречневая