Супруга Солнца - Гастон Леру

знали, и лица их были тревожны. С исполненным надежды взором они уповали на милость божества и ждали первых искр пламени. А все вокруг нараспев просили божество благоволить к девам, но зеркала в руках трех хранителей храма по-прежнему оставались холодными! Когда костер, предназначенный для праха тысячелетней Койи, чье место в стене предстояло занять новой Койе, не загорался, это не означало, что божество отказывается от новой Супруги (та по-прежнему живой опускалась в могилу вместо прежней Супруги). Это значило лишь то, что прежняя Супруга на протяжении тысячи лет солнечного брака не смогла завоевать сердце своего божества, а значит, ее останки не заслуживают почетного погребения в костре. Тогда их выбрасывали в сточную канаву где-нибудь в горах, где правят бал черные стервятники.

Так вот, в этот день первым из трех загорелся костер, предназначенный для прежней Койи, и жрецы тотчас же отправились за ней. Зазвучали песни в ее честь, и жрецы отдернули пурпурную вуаль, не замеченную Раймоном из-за ослепительного сияния, исходящего от стен из золота и порфира.

Сорванный занавес открыл проем, в котором действительно мог уместиться сидящий человек. Это была одна из ста гробниц Храма Смерти, а внутри можно было разглядеть нечеткий силуэт тысячелетней Койи, все еще поддерживаемый обмотками. От нее остался лишь скелет, ибо ее, как и всех других Супруг Солнца в этом зале, похоронили заживо, но не забальзамировали – пропитанными особым бальзамом оказались только надушенные повязки на лице, но свойства здешних перуанских скал таковы, что они «сохраняют своих мертвецов». И все касики, неофиты и жрецы, стоявшие на своих местах в храме, могли убедиться, что в промежутках между бальзамирующими повязками проглядывают не кости, а кожа лица. Раймон же видел сидящую мертвую девушку и думал только об одном: сейчас она уступит свое место Марии-Терезе, которая, возможно, еще жива.

И он снова искренне понадеялся, что она уже умерла. Если она еще жива, о, какие муки доведется ей претерпеть! Но разве мог он угадать, что за мысли роились в ее голове, что́ видела она из-под полуприкрытых век? Возможно, в эти судьбоносные мгновения она думала о нем – о том, кто так и не смог вырвать ее из рук палачей. Возможно, в сей роковой час, пока шли страшные приготовления к ее казни, она, отбросив ужасные древние суеверия, думала об их спокойной и вполне буржуазной любви, мирно зародившейся в их простых, не склонных к авантюрам сердцах. Ах, что за участь постигла эту девушку, поглощенную исключительно делами коммерческого предприятия, воспитанную в современной цивилизации и давно верившую не в волшебные сказки, а в добрую старую математику! Кто оторвал ее от конторки, от счетных книг и колонок цифр, чтобы забросить в мир призрачных химер? Откуда взялось сказочное чудовище, что, преодолев бездну времен, заставило ее за несколько часов пройти путь, по которому люди шли веками, и выбросило на дикий берег, где еще горели костры зари мира?! Увы! Неужели девушкам все еще суждено умирать как Ифигении – молодыми, красивыми, полными сил и здоровья и готовыми к замужеству!

Ах, веки ее по-прежнему прикрыты, чтобы не видеть жуткий кошмар, омерзительную химеру с головой мамаконас, что кружила вокруг нее, распространяя запах серы и отвратительных воскурений… А может, она действительно уже мертва? Скорее всего, она умерла уже тогда, когда у нее из рук вырвали маленького брата, когда она услышала крик мальчика, убитого в часовне Великого Пача Камака!

Жрецы извлекли старую Койю из ниши и вместе с ее царственным креслом отнесли на костер. Эта Койя, которой вот-вот предстояло сгореть, сохранила позу, приставшую всем Койям, которые умирали в своих могилах от нехватки воздуха – благородную позу правительницы, сидящей на троне; для этого нишу делали такой узкой, что даже во время агонии девушка не могла подняться с сиденья.

Древняя Койя сгорела, сидя в охватившем ее пламени в совершенно безмятежной позе, и мамаконас, которым также предстояло стать жертвами, ей завидовали. Раймон больше не смотрел ни на приготовленные костры, ни на Марию-Терезу; внимание его целиком привлекла ниша, куда должны были замуровать его невесту. Он убеждал себя, что если она еще жива, если ее еще можно спасти, то нельзя терять ни минуты, извлекая ее оттуда. И рука его сжимала ручку заступа Орельяны, другая же рука продолжала стискивать револьвер; он подавлял в себе желание кого-нибудь убить, ибо еще надеялся, что Мария-Тереза жива и откроет глаза.

Однако два других костра до сих пор не загорались, и мамаконас начали стенать, ведь им следовало умереть раньше Марии-Терезы, так гласит обычай: они должны приготовить ей комнату в волшебных чертогах Солнца, а если Солнце не зажжет костры, они не успеют прибыть вовремя. Тяжело дыша, они воздевали к дневному светилу руки и с мольбой в голосе восклицали: «О Солнце! Мы всего лишь женщины! Дай нам силу, которой нам недостает! Живительные лучи Солнца, будьте к нам благосклонны! Владыка неба, тебе вручаем мы свою судьбу. Пошли нам свой огонь!.. Сжалься над нами!..»

И следом за ними все хором десятки раз пропели ту же самую литанию: «Сжалься над нами, пошли нам свой огонь!»

Но Солнце пошло им навстречу, только когда дым от первого костра почти полностью рассеялся, что, впрочем, произошло довольно быстро, так как блюстители жертвоприношения усердно помогали пламени разгораться, поливая костер благовониями, настоянными на крепком алкоголе. Как только хранители с линзами спустились вниз и смолистые дрова затрещали, обе мамаконас, ликуя, сорвали с себя праздничные одежды, словно обезумевшие, бросились в костры и застыли, в экстазе устремив взоры к небу, а вокруг завывали чудовищные звуки, именуемые музыкой. Дикое возбуждение охватило и других мамаконас, в бешеной пляске круживших вокруг костров. Вскоре, когда пламя обволокло обеих несчастных, те жутко вскрикнули, и одна из них выскочила из костра!

– Вернись в огонь, вернись в огонь! – кричали, окружив ее, мамаконас, но девушка вопила от боли и вымаливала у жреца нож, чтобы зарезать себя.

Тогда хранитель храма с уродливым черепом (череп-фуражка, самый кровожадный из троицы) вонзил ей кинжал в грудь; алая кровь фонтаном брызнула на черные вуали мамаконас, но те продолжали свои песни и пляски. А полумертвую жертву, рухнувшую на маленькие омерзительные ручки двух других хранителей, забросили в костер, откуда та безуспешно пыталась сбежать. И она исчезла в пламени. Другая мамаконас осталась стоять и терпеливо переносила мучения; только перед тем, как рухнуть в чашу огненного цветка, который послал бог, чтобы перенести ее в обитель Солнца, она единственный раз издала истошный вопль. Восторженные крики