Супруга Солнца - Гастон Леру

Книга шестая

Мария-Тереза замурована заживо

Все больше и больше возбуждаясь зрелищем пламени, заливавшей их кровью и отвратительным запахом, который мешался с дымом от костров, густо пропитанным благовониями, мамаконас начали требовать, чтобы и их возвели на жертвенный костер. Три из них даже бросились в огонь, но почти сразу выскочили из пламени и подставили грудь жрецу, который, исполнив их желание, убил их. И кто знает, как далеко зашло бы жертвенное безумие, если бы Гуаскар жестом не положил конец добровольным смертям.

По его знаку дьявольская музыка смолкла, танцы и пение постепенно прекратились, и хранители храма погасили догоравшие костры, засыпав их пеплом. Настал черед Марии-Терезы. Раймон, почти потерявший сознание, с трудом открыл глаза, когда Орельяна стал его расталкивать.

Он увидел, как мамаконас освобождают Марию-Терезу от драгоценностей, покрывавших ее практически с ног до головы, отчего она вся сверкала, словно золотая статуя. Ее волосы, уши, щеки, грудь, плечи, прекрасные руки, грациозные ноги, щиколотки и ступни в золотых сандалиях – все скрывалось под «слезами Солнца», как принято говорить о золотых изделиях. Но сейчас весь этот груз украшений, пластин и дисков, подвесок и браслетов, мерцавших золотистым блеском, с нее сняли и аккуратно сложили в золотую чашу. Сняли также и роковой браслет Золотого Солнца. Теперь эти другоценности снова спрячут до тех пор, пока через десять лет Инке не понадобится новая Супруга Солнца.

По мере того как проворные мамаконас освобождали ее от золотой скорлупы, Мария-Тереза, по-прежнему с закрытыми глазами, представала в новом облачении, иначе говоря, спеленутая тонкими обмотками. Собственно, на первый взгляд она уже напоминала мумию. Руки девушки были плотно прикручены к телу. Оставалось только положить ее в предназначенную ей гробницу. Взгляд Раймона больше не отрывался от лица любимой, точнее, от того, что еще он мог разглядеть между полосками надушенной ткани, которые закрывали ее лоб и подбородок, оставляя на виду только опущенные веки и приоткрытые, но неподвижные губы, словно она только что испустила последний вздох. Молодой человек был убежден, что Мария-Тереза все-таки мертва, и неустанно твердил себе, что это к лучшему. Ведь так она не чувствовала, как трое отвратительных хранителей храма подняли ее и усадили в погребальное кресло, а затем под зоркими взглядами мамаконас покатили его и втолкнули в углубление в стене, в ту нишу, где она пробудет тысячу лет, после чего останки ее возложат на костер.

В этот момент лучи солнца, словно выстраивая золотую лестницу для той, кого инки, его дети, преисполненные жестокого благочестия, отправляли ему, замерли возле Марии-Терезы. Они озарили ее узкую гробницу, и Раймон, напрягшись, старался не упустить ни единого жеста из ужасного ритуала. Хранителям требовалось вернуть на место три плиты из розового гранита, поставив их одна на другую, и подогнать так, чтобы между ними не осталось заметным ни единого шва, в соответствии с традициями зодчества инков. Церемония проходила в гнетущем молчании.

Все в зале не отрываясь глядели на ту, кого замуровывали на их глазах, но никто из присутствующих не мог бы с уверенностью сказать, жива ли она все еще.

Первая плита, поставленная тремя хранителями храма, согнувшимися под ее тяжестью, закрыла Марию-Терезу до колен. Вторая, поднятая на высоту первой и поставленная на нее, скрыла недвижно сидевшую в погребальном кресле девушку до самых плеч.

Теперь в мрачном отверстии ниши виднелась только ее обмотанная тонкими полосами ткани голова – настоящая голова мумии с мертвым лицом. Но вдруг по собравшимся, до сей поры невозмутимо взиравшим на жестокую сакральную церемонию, пробежала дрожь: глаза Марии-Терезы открылись!..

И эти широко раскрытые глаза смотрели на присутствующих из глубины могилы, которая вот-вот поглотит ее! Глаза, живые, распахнутые до предела, огромные, вглядывались в то, что еще могли увидеть в жизни, прежде чем погрузятся в вечный мрак. Ее торопливый взор жадно впитывал людей, пришедших поглазеть на ее смерть, пеструю толпу в парадных одеждах, роскошный храм и – в последний раз! – ласковый дневной свет!

Нечеловеческое страдание читалось в широко распахнутых глазах, в их последнем взгляде, самом последнем, ибо вскоре они уже ничего более не увидят!.. Губы девушки шевелились, и казалось, вот-вот с них сорвется прощальный призыв к жизни, предсмертный крик ужаса перед могильной тьмой!

Но когда последняя плита стала закрывать оставшийся просвет, с губ ее слетел всего лишь жалкий бессильный стон; камень же тем временем полностью скрыл несчастную.

Теперь она принадлежала божеству.

Гуаскар подал священный знак, и присутствующие начали молча покидать храм. Все удалялись так тихо и торжественно, как обычно удаляются гости из брачных покоев, после того как привели туда трепещущую невесту. Расходились тихо, без пения, без шума, даже не перешептываясь. Слышался только шорох скользивших по камню бессчетных сандалий. И жрецы во главе с Гуаскаром, сановники, касики, молодые люди, девы и мамаконас также переступили золоченый порог.

Овьедо Рунту спустился с трона и сел рядом с королевской мумией на золотое кресло, которое совсем недавно занимала Мария-Тереза; алые пончо подняли на плечи обоих монархов, живого и мертвого, и также скрылись в темной глубине коридора ночи. В храме остались только три хранителя и пепел жертв.

Едва три карлика, с трудом закрыв тяжелые двери, в тишине приступили к своим обязанностям, как увидели, что на них неудержимо надвигается какая-то тень, и, испуганные, побежали в часовню Луны. Но сестра Солнца не защитила их. Огонь, открытый из оружия человека, сразил их словно бешеных зверей, и они упали на ступени алтаря. Именно там три уродливых черепа нашли смерть от пули Раймона! А молодой человек, свершив казнь, бросился к Орельяне, уже сотрясавшему плиты гробницы яростными ударами заступа. Раймон выхватил инструмент у него из рук и, тяжело дыша, ударил по стене.

Но плиты не шелохнулись, и Раймон, обливаясь холодным потом, начал понимать, что силой они вряд ли чего-нибудь добьются. В этот поистине решающий момент он попытался собрать все мысли вместе. Призвать на помощь инженерную науку, знания, полученные в высшей школе. Постаравшись забыть о Марии-Терезе, задыхавшейся под этими плитами, он заставил себя думать только об одном: как сдвинуть их с места. Он чувствовал, что они не слишком тяжелые. Им с Орельяной должно хватить сил, чтобы поднять их – ведь сумели же поднять их три карлика. А раз их сделали не особенно тяжелыми, то наверняка для того, чтобы жрецы инков смогли перемещать их во время своих ритуалов, а потом ставить обратно. Но как за них взяться? С какой стороны?[74]