Супруга Солнца - Гастон Леру

оказалось, в это время индейцы спешно покидали Куско и бежали в горы. Не зная, что за катастрофа произошла в очередной раз, Нативидад и Франсуа-Гаспар поспешили в Сикуани, где сели на поезд; там они узнали, что именно эта катастрофа их и спасла. Вейнтемилья только что наголову разбил недисциплинированные и совершенно ошалевшие от празднования Инти Райми отряды Гарсии. Четыре эскадрона охраны, оставшиеся верными президенту Республики, за несколько часов вышвырнули из Куско тысячи индейцев кечуа, солдат и гражданских. Президент, вставший во главе своих верных эскадронов, совершив последнее усилие, вернул себе прежнюю власть: фортуна оказалась на его стороне. Пять сотен человек, все испанцы, как некогда Писарро, победили инков на тех же самых равнинах Хауха, под теми же самыми стенами, чьи безмолвные камни продолжали невозмутимо взирать на борьбу двух народов. Гарсии пришлось бежать в Боливию. Там он уже собирался выстрелить себе в висок, когда пришло известие о революции в Парагвае, и эта новость тотчас вернула ему вкус к жизни. Вместе со своим перуанским министерством он, к великой радости президента Республики Боливия, быстро перешел парагвайскую границу.

Выехав из Сикуани, Нативидад и Озу остановились только в Мольендо, где надеялись встретить маркиза, ибо в результате смены правления наверняка открылись двери и его тюрьмы. Что же касается Раймона, который, вполне возможно, избежал заточения, они полагали, что увидятся с ним только в Лиме, «после того как он предпримет все возможное для спасения Марии-Терезы!»

Имя девушки прозвучало в разговоре впервые после их встречи, и оба товарища по несчастью с тревогой воззрились на молодого человека. Лицо Франсуа-Гаспара выражало искреннее страдание. «Дядюшка! Она умерла!» – воскликнул Раймон и бросился к нему в объятия. Франсуа-Гаспар заплакал и с искренней нежностью прижал племянника к груди, но тот, вырвавшись из объятий дядюшки и содрогаясь от рыданий, побежал по молу, о который с грохотом разбивались огромные волны, вот уже десять дней удерживавшие путников в городе. Тихий океан, этот разбушевавшийся предатель, противился их отплытию.

«Бедный Раймон! Бедная Мария-Тереза! Несчастный маленький Кристобаль!» – стенал Франсуа-Гаспар. Потребовалось свершиться стольким непоправимым несчастьям, чтобы нежное сердце дядюшки Озу наконец освободилось от холодной корки академизма и официальности и явилось на свет во всем своем добросердечии. Он горько упрекал себя за то, что с начала экспедиции и до самого Куско посмеивался над тревогами своих спутников, что наверняка обижало их; но разве он мог вообразить?.. Представить себе подобное?.. “Бедная девушка… несчастный молодой человек!.. Как это ужасно!.. В такое даже поверить невозможно! Кто, скажите, во Франции принял бы мои слова на веру, если бы я об этом рассказал? Ни за что! Никогда! Напрасно выступать на конференциях, показывать эскизы, приводить доказательства, никто не поверит! Это ужасно!” Он плакал, и Нативидад плакал вместе с ним.

– Теперь я уверен, – говорил он, – Вейнтемилья меня выслушает. Он отомстит за нас. Впрочем, что я говорю? Он уже отомстил своими победами. Перу всем ему обязана. Он великий человек. С Гарсией мы бы снова впали в варварство! И его роль в наших злоключениях, бесспорно, это доказывает. Мы едва не стали жертвами его безрассудства!

Прошла еще неделя. Так как пароходы в Кальяо из-за волнений на океане все еще не ходили, Озу и Нативидад исподтишка следили за отчаявшимся Раймоном, но тот выглядел необычайно спокойным, и когда наконец они сели на пароход, Нативидад и Озу решили, что могут расспросить его о событиях, свидетелем которых он стал. Он рассказал им обо всем, что увидел в Храме Смерти, рассказал об агонии Марии-Терезы. И хотя рассказчик при этом выглядел совершенно невозмутимо и голос его не дрогнул, Нативидад и Франсуа-Гаспар слушали его с нарастающим ужасом. Когда он умолк, оба его спутника удалились к себе в каюту и заперлись там, чтобы никто не помешал им плакать, роняя слезы на записную книжку, куда дядюшке Озу предстояло занести услышанную им чудовищную историю.

Стоя на палубе, Раймон смотрел на приближавшийся берег, куда он еще совсем недавно пристал, исполненный лучезарных надежд, и где через час ему предстояло умереть. Ах, эта страна инков и Писарро! Сказочная страна золота и неумирающих преданий! Земля его молодого честолюбия и его любви! Его любовь умерла, а с ней и его честолюбие! А легенда, над которой он столько смеялся, осталась жить! И убила все, что ему дорого! Убьет и его, следом за Марией-Терезой, убьет за то, что он смеялся, хохотал над рассказами двух почтенных старушек, словно сошедших с картины Веласкеса, за то, что не верил ни тетушке Агнессе, ни дуэнье Ирен! Ведь их истории о браслете Золотого Солнца казались ему такими забавными!

Как и в прошлый раз, он первым бросился в лодку крикливого перевозчика, но теперь уже не спрашивал, где находится калле де Лима. И взор его уже не отрывался от того уголка города, куда он еще недавно бежал, исполненный надежд, где ждала его Мария-Тереза!..

Увы, сегодня, высадившись на берег, он медленно направился в лабиринт узких улочек, печально прошел в тени аркад и наконец достиг перекрестка, откуда уже виднелась та самая веранда!.. Именно там он впервые после приезда в Перу услышал ее голос, туда он приходил к ней каждый вечер… но однажды вечером он там ее больше не нашел… Бедная Мария-Тереза! Она больше никогда не придет туда… не склонится над толстыми зелеными гроссбухами, а на ее тонкой гибкой талии не блеснет золотая цепочка, к которой подвешен карандаш для записи цифр… и он больше никогда не услышит ее звонкий и уверенный голос, обсуждающий цену и качество гуано… Она больше никогда не подойдет к окну, чтобы посмотреть, не идет ли он… И Раймон ускоряет шаг, идет вперед, но внезапно останавливается… Земля уходит у него из-под ног, он хватается за сердце. Ах нет, сейчас он точно умрет! Тем лучше! Разве не за этим он сюда пришел? Видение, там, на веранде, оно взволновало его до глубины души… он задыхается!.. Похоже, у него начинаются галлюцинации… Как это жестоко!.. А может, правильно говорят, что после смерти призраки приходят в те места, что были им дороги при жизни… ибо он видит тень Марии-Терезы… Значит, призраки могут показываться тем, кого они любили!.. У окна тень Марии-Терезы… Боже! Как она бледна… она прозрачна… какое мертвенное, печальное лицо – наверное, оно такое у призраков мертвецов, что приходят побродить среди живых… Она, как и раньше, наклоняется… как раньше, поворачивает голову… Она такая же, как была раньше… но это всего лишь тень… Еле слышно Раймон шепчет: «Мария-Тереза!», опасаясь, что при звуке его голоса тень растает, исчезнет его счастливая галлюцинация… Он медленно идет вперед… осторожно крадется,