Плывут над нами облака - Евгения Николаевна Селезнёва

раком! С настоящим усатым раком, который грозно шевелит клешнёй и норовит ухватить тебя за палец!

Конечно, раков открыл всё тот же Вовка Пичугин.

— Ай-ай-ай! — вдруг заорал он и как ужаленный выскочил из речки.

Он скакал на одной ноге и отчаянно дрыгал другой: на большом пальце болтался здоровенный рак! Мёртвой хваткой вцепился он в Вовкин палец и яростно хлопал хвостом.

Наконец общими усилиями мы разжали клешню и отцепили рака. Палец вспух, и даже выступила кровь, но Вовка был на седьмом небе: в банке сидел живой пучеглазый рак и шевелил усами.

Потом мы поймали ещё пять раков, и один тоже пребольно цапнул меня за палец, так что Вовка перестал быть единственным рачьим героем.

…И всё-таки всё самое необыкновенное случается именно с Вовкой. Даже завидно!

На обратном пути последний привал был недалеко от лагеря. Мы должны были подтянуться, почиститься, чтобы войти в лагерь настоящими туристами, в полной форме.

Горн протрубил подъём, и тут оказалось, что Вовки Пичугина нет. Сначала мы хотели скрыть — наверно, он побежал вперёд, к своим черепахам, — но от Оли не так-то просто что-нибудь скрыть. Хоть до лагеря рукой подать, она всё равно выстроила нас и пересчитала.

— Кого нет?.. Ах, Вовы Пичугина? Конечно, я так и знала!

Чудачка! Она как будто даже была рада, что нет Вовки, потому что она «так и знала»!

Стёпа стал горнить, а мы кричать всем отрядом:

— Пи-чу-га! Вов-ка-а!.. Пи-чу-га-а-а!

И вдруг откуда-то, очень издалека, донеслось:

— Сейча-а-ас!

— Бессовестный мальчишка! Его ждёт весь отряд, а он… — кипятилась Оля.

Мы же помчались на голос — узнать, что стряслось с Вовкой.

— Вовка, где ты-ы-ы?

— Я зде-е-есь!.. Идите сюда-а-а!

Наконец мы его нашли. Он ползал на коленках и шарил в траве руками.

— Что ты потерял?

— Я не потерял, я нашёл…

— Грибы? — спросил Мишка Бортников.

— Крокодилов? — сострил я.

— Сам ты крокодил! — огрызнулся Вовка. — Вот!

Он сунул руку за пазуху и бережно вытащил сначала одного жёлтого зверёныша, а затем другого. Мы так и ахнули!

Это были два крохотных щенка с чёрными мордочками, с круглыми мягкими ушами, с растопыренными лапами в белых «перчатках» и ещё совершенно слепые!..

Их головы, непомерно большие по сравнению с туловищем, плохо держались и тыкались в Вовкины ладони. Они потихоньку скулили.

— Бедненькие… — протянула Галка.

— Хотел бы я знать, какой гад их забросил? — мрачно сказал Мишка.

— Ребята! — Вовка чуть не ревел. — Ребята, давайте ищите! Может, тут ещё есть…

Мы принялись ползать в траве, не обращая внимания на крики ребят, звавших нас. Наконец за нами прибежала Оля.

— Первое звено! В конце концов… — начала она. Но, увидав щенят, замолчала и озадаченно спросила: — Что же с ними делать?

— Как — что?.. Как — что? — Вовка от возмущения даже стал заикой. — Или бросить, что ли? Мы же их выкормим соской!

— Ну ладно, — решила Оля, — посмотрим. Пошли. К ужину опоздаем.

Мы пошарили ещё в кустах и, убедившись, что щенят больше нет, двинулись в лагерь.

…Вовка непременно хотел устроить щенят в спальне, у себя на кровати. Но этот номер не прошёл. Вовке предложили поместить их в живом уголке. Мы переселили черепах к ужам и освободили для щенят самую большую и сухую черепашью клетку. Там Вовка устроил щенятам тёплую постель из сена и тряпок. Даже выпросил у Софьи Львовны немного ваты, чтобы им было мягко и уютно.

Соски в лагере не нашлось, и поэтому пришлось кормить щенят из пипетки. Это требовало сноровки, но мы скоро научились.

Чуть ли не весь лагерь побывал в этот вечер в живом уголке. Всем хотелось взглянуть на нашу находку.

Старшие ребята презрительно обозвали щенят «дворняжками», но Вовка с пеной у рта доказывал, что они настоящие немецкие овчарки.

— Они же жёлтые, — сомневался и Мишка Бортников, — а немецкие — серые.

— Жёлтые, потому что маленькие, — возражал Вовка. — Вырастут — посереют! Ты на морду посмотри: видишь, чёрная, складками. Значит, породистая.

— И шишки есть, — поддерживал я Вовку. — Шишек у дворняжек не бывает.

Каждый из нас пощупал на головах щенят великолепные шишки — признак собачьего ума.

Потом необходимо было выяснить, будут ли собаки злыми. Вовка каким-то особым приёмом разжимал щенятам пасть, и мы все по очереди заглядывали внутрь. Нёбо у щенят было совершенно чёрное — верный признак того, что собаки будут злые.

Из-за того, как назвать собак, мы спорили до хрипоты и чуть-чуть не подрались!

— Верный и Грозный! — предлагал Вовка.

— Дозор и Абрек! — требовал Мишка.

— Джульбарс! Джульбарс! — кричал я.

— Каштан!

— Герой!

— Волк!

— Мальчик!

— Дружок!

— Малыш! — предлагали девчонки.

«Малыш»! Смешно, будто они не вырастут!

Вовка стал доказывать, что это он нашёл щенят, значит, и называть будет он, потому что щенята его.

Тогда я съездил Вовке по шее — пусть не зазнаётся! Если бы мы его не взяли на поруки, так и никаких щенят бы не нашёл. Так что это ещё неизвестно, чьи щенята — его или наши!

Мы так и не успели назвать их, потому что уже стемнело и горны печально просигналили: «Спать… Спать… Спать».

Всегда не вовремя отправляют нас спать! Всегда остаётся какое-нибудь важное незаконченное дело или недоигранная игра. Но ничего не поделаешь. У нас в лагере «железные порядки». Оля уверяет, что это воспитывает волю и закаляет характер.

Мы нехотя поплелись один за другим мыть ноги, а Вовка полез в клетку устраивать щенят на ночь. И, конечно, в темноте как из-под земли выросла Оля и осветила клетку карманным фонариком:

— Вова Пичугин! Для тебя особое приглашение требуется, да? Или ты хочешь, чтобы я выкинула щенят вон? Мыть ноги — и спать!

…Мы ещё долго шептались в тот вечер:

— Видал, у одного бородавка есть с волосами!

— А у другого белая метинка на лбу, как звёздочка!

— А у того, который потемней, одно ухо назад загибается, правда?

— Вовка, а сколько им? Неделя или больше?

— Когда щенки подрастут, — шипел Вовка на всю спальню, — я буду их дрессировать и сделаю из них настоящих служебных собак.

Я сомневался, сделает ли Вовка из них служебных собак: ведь до конца смены осталось десять дней — успеют ли они подрасти?

Наконец один за другим мы всё-таки заснули. Только Вовка ворочался с боку на бок, закрывался с головой одеялом — всё напрасно, никак не засыпалось. Ему всё