Кенигсберг - Алексей Лапышев

—А вы — мой юг. — Она улыбнулась. — Согласна.

И зал взорвался.

Старшие стояли и кивали. Шереметев-старший вытирал глаза платком. Прокофий Демидов ревел в голос. Ираклий Багратиони поднял бокал за Грузию и Россию. Мирза Бакиханов кивнул с достоинством человека, увидевшего в истории что-то правильное.

—Свадьбы — на лето, — сказал я, подняв руку. — Как положено: до Посева — скромно, после Успения — на всю империю.

—А пока? — крикнул кто-то из молодых.

—А пока — поживёте так, как поживёте, — сказала Анна. — Это принято было у нас? Как-то так.

—Вот у Петра Первого сколько там пожил до свадьбы? — крикнул Прокофий Демидов.

—Пётр, государь мой, женился в семнадцать, — сказал я. — Но у Петра жена была первая, а у меня, господа, — единственная. А потому — свадьбы летом, а пока — наслаждайтесь.

—Государь! — крикнул Ян Шнайдер. — А если я не наслаждаюсь, а волнуюсь?

—Волнуйся, Ян. Это признак того, что у тебя всё правильно.

Новый год. Полночь. Феерверки.

Небо над Невой рвалось золотом и багрянцем. Полки били залпами в воздух — армейский салют из мортир и единорогов, и каждый залп отражался в чёрной воде, будто горели две России — верхняя и нижняя.

Стол был огромный. Шампанское, вино, наливки, настойки, мёд, пиво, сбитень для простых гостей. Закуски — тридцать блюд. Пироги — ещё десять. Гуси. Утки. Стерляди в шампанском. Осётр в маринаде. Кулебяки. Расстегаи. Ряженка с мёдом. Пряники. Марципаны. Цукаты. Фрукты. Чай. Кофе. Какао.

Молодёжь танцевала. Полонез, кадриль, вальс — я выучил вальс в этом мире и научил Анне; она танцевала его так, что старые сенаторы ахали, а молодые завидовали. Шутили. Играли в горелки, в фанты. Смеялись. И — постепенно — растворялись, как в тумане.

Я смотрел глазами и видел.

Сначала пропали Михаил и Тамара. Просто их нет — где балкон, где галерея. Потом — Евдокия и Георгий: ушли «посмотреть фейерверк с другого боку». Потом — Борис-Порфирий и Алина: «в конюшню, проверить кобылицу!» — крикнул Борис-Порфирий, и я не поверил ни единому слову. Потом — Ефрем и Мария. Потом — Николай и Лейла. Потом — Малик и Елизавета. Потом — Николай Черкасский и Лидия. Потом — Дмитрий и Елизавета Черкасская. Потом — Лев и Лизхен. Потом — Петер и Анна Демидова. Потом — Александр и Софа. Потом — Ян и Варвара. Потом — Сергей и Мария Иванова. И наконец — Иван Иванов-младший и Инга: «на валдай, посмотреть огни на Неве».

Анна сидела рядом со мной и смотрела.

—Пятнадцать минут, — сказала она. — Четырнадцать пар за пятнадцать минут.

—Девять, — поправила она. — Пять остались.

—Ну, они уже взрослые. — Анна рассмеялась. — И знаешь, Дан, — она наклонилась ко мне. — Я только сейчас поняла: они у нас теперь уже все «поженились». И у них же их родители ещё не знают!

—Родители знают, — сказал я. — Я им сказал.

—Ты им сказал?

—Я, — сказал я. — А они мне ответили.

—Что?

—Что я, государь, больше не свободный агент. Что я теперь — родственник.

—А ты и есть родственник, — Анна сжала мою руку. — Но у тебя же у самого нет родных, кроме меня.

—У меня есть вы. — Я посмотрел на неё. — Все вы. И это, милая моя, больше, чем родня.

Новгородцы сидели рядом и тоже смотрели, как молодёжь тает в тумане.

—Слышь, Мирон, — сказал Тихон Леший, — а к чему мы, стало быть, при трапезе?

—К чему? — Мирон пожал плечами. — К тому, что государь нас уважает.

—Государь, — Тихон хмыкнул, — уважает, а уважает. А по-моему, он нам попросту смотрит в глаза и смотрит, кого из нас впредь в слободы послать.

—Он нас не в слободы послал, — сказал Яков Сивый. — Он нас в подполковники произвёл.

—Это еще хуже, — сказал Тихон. — В слободах хоть воруют спокойно.

—А в подполковниках — ворованно воруют, — сказал Мирон, и все засмеялись.

Фрося сидела рядом с Груней и Даркой, и они вполголоса щебетали:

—А мне Борька-рыжий вчера зубы показывал, — говорила Дарка. — Смотрите, говорит, какие у меня белые. А я ему — а у меня рыжие.

—И что он? — спросила Груня.

—И что рыжие у тебя и в кулаках.

Анна засмеялась, и я посмотрел на наших. Родня-то. Но только что я вдруг подумал: у них же у всех — и у новгородцев тоже — нет никого. Дети, которых мир похоронил, и никто им не ищет пары. Я переглянулся с Анной. Она тоже задумалась.

—Дан, — прошептала она. — А что у них с личной жизнью?

—А? — я повернулся.

—У них, Дан. У наших. У Родиона, у Мирона, у Тихона, у Степана, у Якова. И у девчонок. Парней пять, девчонок три. И ничего не видно. Или шифруются, или...

—Или надо разобраться, — сказал я и вдруг посерьёзнел. — Брачная машина империи набирает ход, милая. И она не остановится на четырнадцати парах.

—И на чём остановится? — спросила Анна.

—На нас с тобой, — сказал я. — И вот это — уже не шуточка.

Она посмотрела на меня и вдруг тихо засмеялась:

—Дан. Ты хочешь сказать, что нам надо ещё пятерым и троим найти пары?

—Я хочу сказать, — сказал я, — что у нас теперь есть бюджет на свадьбы. И я намерен его потратить.

—Господи, — прошептала она. — Ты — император. У тебя нет бюджета. У тебя — империя.

—У меня есть бюджет на свадьбы, — сказал я. — И этот бюджет — четырнадцать пар. И одна свадьба в моих планах — на твоей, родная, ладони.

Анна покраснела и пихнула меня локтем в бок. И — я поклялся — в глазах её было то самое, о котором мы договорились ещё утром.

И наконец — всё.

Новый год отгремел. Фейерверки погасли. Стол разобрали. Гости разошлись. Дом затих. Слышно только, как в трубах гудит ветер, да где-то далеко, у пристани, кричит петух — не к утру, а от избытка чувств.

_____________________________________________

Мы снова были вдвоём.

Спальня. Свечи. Тишина.

Анна прижалась ко мне и засмеялась — тихим, домашним смехом, каким смеются только жёны, когда муж наконец закрыл за собой все двери империи.