Рядом с солью - Кэтрин Ваз

Между ними витал цветочный аромат, он подчеркивал тоску Джона – тоскливое желание вернуть незримо потерянное. Его брат воплощал это чувство: он находился рядом с Джоном, но мысленно отсутствовал. Руи ютился в квартире у железной дороги, за ней располагался дом призрения округа Морган, ручьи и речушка Мовейстер, а в высокой траве прижились песчаные журавли и поганки. То, что Джону пришлось стать единственным защитником их дома и ангелом-хранителем их матери, сильно давило на него. Нет смысла по-братски шутить о том, чтобы использовать Руи как прикрытие для нажитых неправедным трудом долларов.

Еще меньше смысла причитать: Бога ради, что же случилось с тобой в Тринидаде?

* * *

– Ма?

Восхитительно, как эта страна произносит слово «Мать» – как блеяние, как самый короткий слог, который можно из себя выжать, чтобы к ней обратиться. Она спала. В открытом молитвеннике на ее тумбочке был подчеркнут отрывок: «Ai de mim… Jb minha alma assaz de tempo habitou com os que aborrecem a paz… Долго жила душа моя с ненавидящими мир». Когда мать почувствовала его присутствие, он помог ей сесть, завязал бант на воротнике ее блузки и сказал:

– Мне жаль, что я поднял руку на человека и разозлился.

– Мне тоже очень жаль, – сказала она, поморщившись. У нее болел живот, но она не позволяла ему отвезти ее к хирургу в Бердстауне. Это было бы лучшее применение для денег под половицами, чем для сбережений Исаака. Возможно, у нее в животе камень, который нужно вырезать. – Я думаю, Бог подскажет мне, что делать. Я хочу подарить Ему церковь, но в этой стране я не так хорошо слышу Его слова. Я здесь потеряна, Птичка.

Его невыразимо трогало то, что иногда ее речь разбивалась на куски – нескладная мозаика иммигранта, но часто ее слова мелодично лились рекой, а иногда ее речи звучали, как гимн Самого Господа. Это была тайна, которая больше всего подталкивала его к бесконечному желанию понимать звуки: понимать мать. Они навсегда остались Маленькими Птичками. Он указал на себя, а затем скрестил руки на груди и жестом указал на нее: «Я люблю тебя».

Птичка-мама, спи. Теперь ты в безопасности. Отдыхай.

Все может измениться в одночасье, но как же хорошо существовать в потоке тишины, когда еще ничего не случилось.

Однажды она заявила, что, если бы группа Доннера[12] не искала кратчайших путей, их голоса, возможно, все еще восхваляли бы Господа.

Он слышал их хрипящие последние вздохи, а потом – покачивание их гробов, которые старатели в Калифорнии превращали в лотки-колыбели с сетчатым дном и прикрепленными ручками, чтобы искать и промывать золото. Хотя Господь говорит, что золото – это дыхание, золото – это хлеб, рука матери в твоей руке – превыше любого сокровища.

Этим вечером концерт и сбор средств в поддержку Иллинойсской школы для глухонемых завершат священный день, когда его ученики превратили скорлупу арахиса в попугаев. Пятнадцать десятилетних детей заполнили кабинет Джона, окруженного буйством диких цветов, нарисованных темперой на бумаге во время недели «Мы любим наши прерии». На одной стене была изображена гигантская схема внутреннего уха с его косточками – стременем, молоточком и наковальней – и улиткой, напоминающей раковину. В глобус Джон воткнул булавку в виде стрекозы туда, где не было видно Мадейры. Детям казалось забавным его заявление, что он прибыл из места, которого нет на карте. Все утро они дразнили его по поводу его Звуковой Машины, которую после концерта выставят на всеобщее обозрение.

Раздавая кобальтово-синие мантии, шурша атласом, Джон позволил себе представить, как Исаак Безблаг, самопровозглашенный проповедник (хотя разве не все они самопровозглашенные?), врывается в комнату, обвиняет его в постыдных, спекулятивных играх. Следом за ним входит суперинтендант Джилетт, а потом тащит Джона прочь, чтобы каждый португальский протестант с мотыгой гнал его до Иллинойс-ривер, на глазах его пристыженной семьи. Возможно, мать толкнет его граблями.

Расчесывание волос и завязывание ленточек уменьшили его волнение. Ботинки были застегнуты на крючки. Скорлупки арахиса, раскрашенные в красный и зеленый цвета попугаев, лежали на подоконниках, напоминая о том, что у птиц только мембраны вместо ушей, но это не мешает им петь в полный голос.

«Мы похожи на голубых призраков», – показал жестами Сэмми Берд.

«Нет, мы синие сойки!» – Джон радостно повел их на концерт.

В эту школу поступали ученики со всей страны. Обычно день заканчивался тем, что учителя-женщины провожали девочек в их общежития, а учителя-мужчины – мальчиков. В это время жители Джексонвилля возвращались по домам, но сегодня вечером все они толпились в сумерках, оставив лошадей, коров и коз бродить по семи акрам земли. В молочае носились лисы, пока все шагали по самой величественной части города. Мимо проходили молодые люди из Иллинойсского колледжа, их судьбы обретали величие от близости к великолепию этих домов с мансардными окнами, колоннами и контрфорсами, а также от таких добрых дел, как рытье туннелей под колледжем или строительство потайных комнат для помощи беглецам.

Джон прошел со своими учениками через двор колледжа к часовне Раммелькамп. Сэмми Берд показал жестами, что он взволнован (похлопывания по груди плюс вращение), а Джон ответил, что, раз Сэмми птица, он выступит отлично. Часовня была набита почти битком. Джон отметил присутствие банкира Огастаса Эйерса, короля скотоводов Джейкоба Строуна и Бенджамина Грирсона, аболициониста и музыканта, который никогда не выпускал из рук гармошку. Мать не пришла из-за боли в животе, за ней ухаживала Никка. Джон с нетерпением ждал момента, как впечатлит их тем, что он влиятельное лицо в известном благотворительном и образовательном учреждении, которое привлекло таких людей, как Эйерс, Строун и Грирсон.

Вошел Фрэнк с Хьюго, Джорджем, Терезой и Элизабет Хэмптон, невестой Фрэнка. Джон помахал им рукой в знак приветствия, и его друзья сделали то же самое. Фрэнка сочли по-американски дерзким за помолвку с уроженкой Иллинойса. Гибкая, неприхотливая Элизабет могла вспахать ровную борозду в мерзлой земле, работала в книжном магазине и обещала любовь: трезвую и, следовательно, длительную. То, что он радовался за Фрэнка, доказывало, что он, Джон, добрый человек, может быть, даже хороший.

Свод потолка собирал звуки слышащих и неслышащих и измельчал их в частицы, которые осыпались на всех, пока Джон торопил свою паству к передней скамье. Он оглядел аудиторию, терзаемый непоколебимой уверенностью, что в ней кто-то поджидает, чтобы застать его врасплох. И уж точно не Джульетта Прайс, хотя она вполне могла бы появиться, чтобы пофлиртовать с ним. Он прекратил с ней всякое общение – трусливый способ расставания.

Он продирался сквозь поток приветственных слов