Рядом с солью - Кэтрин Ваз

хлынул на восток, расчищая ему путь к ней, а ее локти взлетели в стороны, чтобы никто не посмел помешать ей добраться до него, и он заорал: «Кэт!» и она закричала: «Папа!» Его шляпа потерялась. Мария обвила папу руками. Он вел ее домой, пока чудовища толкали людей к кораблям. Воздух был дымно-серым. Умирали животные, потом их съедят. Подъем в сад одарил их колющей болью в боку, но растения приглашающе махали им: какими же славными были растения, они шевелились, словно пытаясь вырваться на свободу и побежать к двум людям, которых любили больше всех остальных.

Мария-Кэт плакала, и ее папа тоже, потому что мужчины тоже могут грустить.

– Одного протестанта убили, – сказал он, – и ему не дадут упокоиться на кладбище. Я найду лопату и закопаю его где-нибудь. Возьму Альберту. Ты останешься здесь.

– Они посадят тебя в тюрьму. Мне придется что-нибудь украсть, чтобы попасть в тюрьму вместе с тобой.

Разве Джон не отказался отпустить свою мать навстречу судьбе? Ее мышцы ослабли… конечно, Джон и его семья исчезнут навсегда.

Папа тихо сказал:

– Вера и надежда – разные вещи. Надежда означает, что ты чего-то очень сильно желаешь. Но вера означает, что ты знаешь: должное сбудется, поэтому не волнуешься. Я вернусь, и ты поймешь разницу между надеждой и верой, minha princesa.

Он оставил ее наедине с болью ожидания: самый долгий час в ее жизни длился два, а затем и три часа. Беспокойство – это признак надежды, а надежда – это не вера. Она вырезала из ткани овал и внутри этого медальонообразного пространства разметила нитками портрет отца. Само время растворилось, когда она вышивала свою лучшую работу. Но она не была идеальной, Мария слишком скучала по нему, боль ожидания пульсировала у нее внутри.

Когда он вернулся весь в грязи, они обняли друг друга, и он изучил свой вышитый портрет и сказал:

– Чем я заслужил тебя?

Когда он сказал ей, что теперь, когда тело погребено, он может быть спокоен, она воскликнула:

– Я боялась, что тебе сделают больно!

Он заметил: единственное, что причинит ему боль, это если с ней произойдет что-нибудь плохое.

– Но я не позволю этому случиться, поэтому со мной все будет в порядке, Кэт.

Они зашли в кольцо деревьев франжипани, склонившихся друг к другу кронами, откуда синий соленый морской воздух стекал вниз, – арена, которую они считали своей лучшей церковью. Их молитва была зримой: просто находиться рядом друг с другом и в безопасности, в безопасности.

Аугусту вызвали в особняк владельца сада, и по возвращении ему пришлось прилечь. Мария смочила тряпку в ромашковой воде и положила ему на лоб. Его усы и бородка находились в беспорядке.

– Я больше не буду главным в этом саду, – сказал он. – Мне разрешат продолжить работу, но люди в ярости оттого, что я похоронил этого протестанта и что называю Калли своим другом.

Явилась Сьюзен Эш с командой хозяйских племянников, они приказали им выполнять разные задания. Мария прикусила язык, опасаясь, что папа совсем потеряет работу. Однажды Сьюзен пришла в своей шляпе (огромной, потому что солнце ненавидело ее даже больше, чем Мария) и закричала: «Аугусту, объясни это!» Она указала на куст, который он обрезал в форме веера, а не в форме, которую она назвала «скульптурной». Эти люди приплывали сюда, покупали дома и строили фабрики, где местные женщины занимались вышивкой, помогая им разбогатеть, и все же они едва ли выучили хоть слово на местном языке.

– Ну? – Сьюзан говорила так, словно папа был школьником, а не величайшим садовником на острове великих садовников.

Указывая на непослушную верхушку, он сказал:

– Она зацветет и образует красную арку вокруг куста.

Мария напряглась: папа видел некоторые вещи до того, как они появлялись, – он чувствовал то, что рождается внутри стеблей.

– Я не вижу никаких цветов, – сказала Сьюзен. Даже в соломенной шляпе она была цвета омара.

– Они там, мисс Эш.

– Покажи мне. Нет, не надо.

Она схватила ножницы и обрезала непокорный куст: очередное насилие, которое она совершила, чтобы разрушить годы его работы: самое яркое раннее знакомство Марии с тем, как зависть жестоко стремится стереть красоту. Ради его достоинства она проглотила свои крики.

Их с папой никогда не приглашали туда, где веселилось их новое начальство. Они с отцом опускали головы, пахали и пропалывали, а растения были им как домашние животные. Движимые безусловной любовью, они, казалось, даже поворачивали лица, чтобы поприветствовать их. Мария знала, что над ними издеваются, поскольку людям нравится кусать тело, которое они считают побежденным. Время от времени она задавалась вопросом, как поживает Джон, – Эдите рассказала, что пресвитериане оказались в Тринидаде, где трудились, не зная отдыха. Что поддерживало Марию и ее отца, так это кусты чудо-ягоды: их теперь было три, и настоящим чудом оставалось то, что все остальные просто проходили мимо них. Растения оказались достаточно умны, чтобы маскироваться.

Единственным благословением нового режима был план продавать лаванду в пакетиках, и Аугусту, Мария Катарина, Альберту, Эдите и другие падали в волны аромата, настолько пьянящего, что он действовал как заклинание.

Мария закрыла глаза и, открыв их, обнаружила, что повзрослела на пять лет, свободно говорит на двух языках и специализируется на портретной вышивке.

Она обидела своего отца, заявив, что слишком взрослая для португальского ночного благословения.

Дули ветра, и колышущаяся лаванда обнажила белый ковер изнанки своих листьев.

Преподобный Роберт Калли время от времени писал Аугусту, сообщая, что мадейранцы покинули плантации Тринидада ради свободы в Нью-Йорке, а затем поселились в Иллинойсе, где Калли впитывал мудрость и наслаждался компанией остроумного джентльмена по имени Авраам Линкольн, проявлявшего признаки великого лидера. Маргарет умерла, но Калли нашел радость в своей новой христианской невесте Саре, энергичной пианистке.

Лавандовое поле шло рябью от пассатов и с высокого уступа казалось фиолетовым, волнистым, усыпляющим, и Мария Катарина снова закрыла глаза, а когда открыла их, ей было семнадцать, а папе – за шестьдесят.

Однажды она сказала отцу, что хочет удивить его новым красителем с фабрики «Хауэлл». Она купила фисташково-зеленую пудру и пакетик розовых блесток, чтобы украсить землю в горшках с растениями, а потом отправилась в особняк, где Дэвид Хэмм, владелец Ботанического сада, смотрел вниз на город. Когда она сказала дворецкому-мадейранцу, что ей нужно срочно поговорить с сеньором Хэммом, тот замешкался, но оставил ее в фойе, где висело зеркало в раме с пухлыми херувимами.

Ее провели в кабинет, где бледный, как молоко, Дэвид смотрел в окно, стоя к ней спиной. Одной из главных черт богатства было то, что оно держало людей