Рядом с солью - Кэтрин Ваз

Мэри подумывала улизнуть, но ей было любопытно. Уорд провел ее в комнату с обитыми диванами, шкафом для белья и швейной машинкой «Зингер» с железной решетчатой педалью и игольчатым хоботком, Королевой всех изобретений. Мэри не смогла удержаться и не погладить ее, как кошку. Эдвард сказал:

– В вашем доме мало места, так что я оставлю ее здесь. Мы договоримся, что эта комната ваша. Несмотря на последние минуты, я нахожу ваше общество крайне приятным.

Мэри мысленно обернула себя в защитный панцирь. Мужчина, открывающий перед ней новые возможности, был неизведанным видом опасности. Ей редко не хватало матери, но она жаждала, чтобы кто-то сейчас дал ей совет, пока она настороженно следила за тем, как ей дарят такой откровенно условный подарок, – Эдвард все еще оставался хозяином того, что ей вручал. И все же она простила его за пальто – кто бы не простил: и без особых споров она удвоила доход папы и свой собственный. Эдвард помог бы ей отточить свои навыки, закалил бы ее, и она пробормотала:

– Я благодарна за швейную машинку, мистер Мур.

Он выпалил:

– Я бы очень не хотел причинять вам боль, – не осознавая, что причиняет ей боль сейчас.

Ей нужна была мама. Он заключил:

– Швейная машинка – ваша, можете забрать ее. Я имею в виду, ваше присутствие приветствуется, но она принадлежит вам, несмотря ни на что. Однако я буду скучать по вам, осмелюсь сказать, существенно, если вы уедете куда-нибудь еще.

Мэри ответила – и это была слабость с ее стороны, – что они только приехали.

Она застала своего отца, кашляющего кровью, около экспериментальной прививки роз.

– Кэт-Кэт, я не слышал, как ты вошла, – сказал он, закапывая ногой в опилки красные брызги.

Аугусту ждал появления полевых цветов, которые, как он слышал, вырастут в прерии весной, еще через несколько месяцев, и повторял: «Наш шкаф с красками снова появится дома». Только сейчас Мэри осознала, что ради нее он забрался настолько далеко, насколько воображение, сила, плоть, и вера, и талант – и даже сама география – могли их отправить.

* * *

Листья ее чудо-ягоды – выжившего, теперь начинающего цвести кустарника – покрылись дырочками размером с булавочный укол, следами болезни, которую даже Аугусту не мог определить. Он смешал масло ним с теплой водой, и когда Мэри взмолилась, чтобы он отдохнул, ответил: «Не волнуйся, Кэт-Кэт. Я спасу его». Ее растение уже пронзало себя трауром по нему, дырявые листья имитировали то, что поселилось в его легких. Какова степень скорби, когда жизнь медленно утекает, когда человек еще не ушел – та фаза, которая похожа на попытку носить воду в ладонях?

Бок о бок они мыли каждый кружевной, изъеденный или слегка пораженный, листик по отдельности сверху и снизу, на рассвете, затем в полдень, и потом еще раз особенно тщательно, чтобы эффект продлился всю ночь.

Седовласый врач в городе сообщил им, что в легких папы действительно есть течь, но его убивают кальцинирующие ветви, быстрорастущие опухоли, прикрепившиеся к позвоночнику. У доктора была бородка, он разговаривал с ними мягко, что вкупе с его бледностью возвещало о скором появлении папиного призрака.

Отец сказал ей: «Я наслаждался идеальной жизнью, потому что ты была в ее центре, Кэт-Кэт. Теперь ты будешь носить меня в центре своей, моя дорогая».

Когда они работали, чтобы спасти ее растение в тот день, она разрыдалась, и он отложил свою тряпку, чтобы обнять ее. Запомни это, прямо сейчас, он все еще дышит. Да здравствует садоводство, посев, благость совместного молчания, бесконечность.

* * *

Какие мелочи – это всегда мелочи – выталкивали ее сердце прямо из груди, из тюрьмы ее ребер? Когда Аугусту Фрейташ надевал костюм и шляпу каждый раз, когда лечил их саженец.

Его усы всегда были подстрижены.

Однажды, когда папа стоял перед жестяным листом, служившим им зеркалом, она взяла у него крошечные ножницы в форме журавля, потому что его руки тряслись и он мог пораниться. Клюв журавля срезал белые кончики над его губой, и она сказала: «Теперь ты прекрасен». В свои сорок шесть Аугусту решил: история Марии не закончится тем, что ее убьет Ткачиха ангелов. Его собственная история закончится в шестьдесят пять, он не доживет до своего дня рождения в 1860 году и чуть-чуть – до ее двадцатилетия, замкнутый сад времени, партер.

Час настал в первую неделю марта, когда папа просиял и сказал: «Поздравляю нас обоих». Дырки в листьях затянулись, а масло отполировало ее растение до блеска. Появились ягоды, предвестники богатого урожая. «Теперь я отдохну, Кэт-Кэт. Не испечешь мне пирог?» Он жаждал этого десерта. Его забавляло название, потому что слово «pie», «пирог», было созвучно с португальским «pai» – «отец». Больше всего Аугусту нравилась клетчатая верхушка из теста, съедобная решетка. Когда Мэри постучала в дверь поместья Эдварда и тот впустил ее, она увидела два чемодана.

– Сейчас не время оставлять вас, Мэри, – сказал он, – но у меня лекционный тур на Востоке. Он был запланирован давно. Несколько недель мои занятия будет вести приглашенный ботаник.

Ее пронзила волна ужаса, как будто этот отъезд гарантировал, что папа не переживет ночь. Когда она спросила, может ли воспользоваться его печью, чтобы приготовить пирог, он сказал:

– Я рад, что ваш отец достаточно здоров, чтобы есть что-то сытное.

– Вы собирались уехать, не поставив нас в известность?

– Ни за что. – Чтобы указать ей на кухню, Эдвард сделал преувеличенно-юмористический жест, словно приглашая ее на танцпол. Она подавила вспышку гнева. Уорд нашел доктора, он не скупился на похвалы папе. Мэри была рада, что его ежедневные визиты, проходящие в одно и то же время, были лишены назойливости, ведь она могла представить, как недостойно вели бы себя многие начальники по отношению к тому, кто долго не проработает. Его тур был назначен до того, как стало известно о болезни папы. Но ее терзала осуждающая мысль: ты бросаешь нас, потому что мой отец умирает. Эдвард не мог скрыть облегчения от того, что у него появился повод сбежать. Когда она потерла лицо руками, пытаясь скрыть эмоции, он сказал: – Поверьте, мне жаль вашего отца.

Заставив себя не развалиться на части, она спросила:

– У вас нет семьи? Родителей. Братьев или сестер, или кузенов. В Калифорнии.

Горевал ли он когда-нибудь?

– Мой отец умер много лет назад, и у меня нет связи с матерью и братьями. Это чувство, или его отсутствие, взаимно, поверьте мне.

Прежде