Рядом с солью - Кэтрин Ваз

чем Мэри успела спросить, почему он переехал в Иллинойс – он, казалось, произвольно выбрал процветающее место, в то время как они с папой следовали по пути уроженцев Мадейры, – Уорд сказал:

– Заказывайте все, что вам нужно, у бакалейщика. Записывайте на мой счет. Ваш отец настаивает на уходе за оранжереей и садом, но не позволяйте им быть вашей главной заботой. – Он протянул ей ключи с низкого подноса. – Не стесняйтесь вызывать врача за мой счет и, пожалуйста, пользуйтесь домом.

Боясь разрыдаться, она сумела поблагодарить его. Раздражение смягчилось осознанием одного проявления его порядочности: он впускает их в свой дом, ведь открывать перед людьми сердце он не привык.

Прибыл человек в ливрее, чтобы отвезти его на станцию и унести багаж. Эдвард сказал:

– Позвольте мне выразить свое почтение.

Папа подрезал куст розового томата в теплице и повернулся к Эдварду, замешкавшемуся в дверях. Мэри почувствовала: отец понял, что больше не увидит этого человека, их благодетеля. Эдвард сказал:

– Мистер Фрейташ, Мэри вам объяснит, но я вынужден уехать на некоторое время. Я хочу, чтобы вы отдыхали и не беспокоились.

– Вы наняли меня, и я буду выполнять свои задачи так долго, как смогу, – сказал папа, изможденный, но умиротворенный. Несмотря на то что он был здесь всего несколько месяцев, оранжерея наполнилась растениями, переливающимися красками.

– Вы настоящий художник, это меньшее, что я могу сказать. – Эдвард опустил взгляд, затем поднял. – Мэри подтвердит мою надежду, что вы поселитесь в моем доме. – Иногда сдержанность – это инкубатор для красноречия, потому что Эдвард заключил: – Я желаю вам легкости и какого-то чуда со здоровьем, сэр, и прощайте.

Внизу белого двухэтажного дома располагались большая комната, библиотека-кабинет, кухня, гостиная с прилегающим к ней залом для приемов и самая большая спальня с клетчатыми покрывалами и комодом размером с монстров, которые таились во тьме ее юности. Она взглянула на одежду Эдварда, висящую в шкафу: пустые рубашки и брюки таили тревогу, как будто в них растворились люди. Наверху, рядом с ее швейной комнатой и туалетом, были гостевые апартаменты с двумя односпальными кроватями. Она испекла множество пирогов: яблочных, черничных и вишневых. Папа настаивал, что будет заниматься садоводством. Это великолепный способ вдыхать жизнь в хрупкие вещи.

Однажды ночью она проснулась от испуга и обнаружила, что его нет, как будто он вознесся на небеса из мятых простыней. Не понимая, где находится отец, она набросила ночную накидку и закричала:

– Папа?

Он сидел в кресле у окна в гостиной, пытаясь поймать лунный свет, чтобы почитать книгу Эдварда о выращивании апельсиновых деревьев. Она положила голову ему на макушку и пробормотала:

– Ты обещал не покидать меня.

– Прости. – Он судорожно дышал. – Мне не больно, не так уж и сильно, querida. Мистер Мур согласился поручить тебе управление оранжереей. Я попросил его об этом. Разве это не мило с его стороны?

– Я не смогу.

– Когда ты подумаешь, что не можешь двигаться, прислушайся. Я буду говорить тебе делать по одному маленькому делу за раз. Ты дочь короля. Ты можешь все.

Омытый лунным светом, он позволил ей не отвечать. К утру растаял поздно выпавший снег, и все вокруг оказалось во рту мира, истекающего слюной. Отец воспользовался ее красками и разрисовал гладкие камни в красный и розовый цвет, добавив черные точки и зеленые усики, чтобы превратить их в клубнику, и она повторяла за ним. Они положили клубничные камни во дворе, чтобы возвестить о весне, которую Аугусту не увидит. Он сказал: «Смотри», – вниз спустилась птица, чтобы съесть клубнику, разбила себе клюв и улетела.

– Это самые красивые пугала, которые можно сделать, – сказал он, улыбаясь. – Старый садовый трюк. Мне еще многому нужно тебя научить.

* * *

– Я жалею, что не посетил Калифорнию, – сказал он. Аугусту лежал на одной гостевой кровати, а она на другой.

– Давай отправимся туда, папа. – Они играли в эту игру, когда она была девочкой.

И они закрыли глаза и полетели в Сьерра-Неваду. Воздух Запада был слоистым, цвета ирисок и апельсина.

– Я читала, что корабли с высокими мачтами зашли в залив Сан-Франциско и оказались погребенными под улицами, – сказала она.

На Востоке, в Нью-Йорке, небо было голубым, серым и белым.

Иллинойс расцветили густые облака зеленого и желтого цвета, под стать растущей там кукурузе.

Почему бы не посетить китайские пагоды и Италию, где ее мятежная мать зачала ее, прежде чем ее передали Богу?

– Я представляла себе Сан-Франциско, Нью-Йорк, Китай и Италию, – сказала она. – Скажи, куда ты летал.

Тьма была окутывающей и бархатной. Он ответил:

– Я действительно отправился в Сан-Франциско, чтобы посмотреть на погребенные корабли, но потом захотел просто остаться здесь с тобой.

* * *

В конце папа пожелал переехать в оранжерею, на раскладушки, перенесенные из коттеджа. Трубы отопления шипели, как змеи. Он спросил:

– Как ты думаешь, это что-то значит: английское слово «exit», выход, так близко к нашему «exito», успех? Мы думаем, что успех означает уход, что он всегда лежит не там, где мы находимся.

– Я думаю, это совпадение, папа, насчет слов. Но я не знаю.

Она помогла ему проглотить остатки морфина.

– Ангел мой, это место за гранью того, о чем я мечтал для тебя.

Она ответила:

– Да, папа, хорошо. Я согласна. Отдыхай, зная, что я буду здесь.

* * *

На следующее утро он сказал, поморщившись: «Давай выйдем на свежий воздух, Кэт». Это станет единственным чудом: он сможет немного пройтись. Она поддерживала его, потому что на него давил вес дерева, протянувшего ветви в его спину и конечности. И он улыбался! Растения тянулись вверх, несмотря на холод земли, приветствуя его раньше положенного срока. Она помогла ему сесть на землю, чтобы он прислонился к дубу. Растения выдыхают тонкую паутинку воды, которую пьют, и они сговорились выдохнуть на него все сразу, омывая его благодарностью.

– Это совершенно прекрасно, – сказал Аугусту, смежив веки. Он поцеловал кулак, который образовали их сжатые руки. Двадцать девятое марта будет выжжено в ее костях. Он пригласил ее понаблюдать за ним на последнем берегу, чтобы все остальные грядущие смерти, и ее собственная, не пугали ее так сильно.

– Sonhos cor-der – rosa, Pai, – сказала она. – Deus o abençoe, e o faça um santo muiiiiiito grande. Boa noite.

– Я люблю тебя. Ты моя жизнь, Мария-Кэт. Какое это было чудо.

– Папа, я тоже тебя люблю, – сказала она около пугал-клубник и спящих наперстянок, которые предстояло распутывать уже ей. Она сдержалась, чтобы не закричать, но плач ее был громким. – Отец! Ты мой единственный, единственный отец. Ты же знаешь это,