Экономическая эволюция. Новый взгляд на мальтузианство, этнический отбор и теорию системной конкуренции - Лэминь У

K-стратегии, будет сокращаться по мере снижения отдачи от образования. Однако они выдвинули гипотезу, что это должно произойти после перехода — иначе равновесный переход не сможет произойти. Но почему обращение вспять, или, лучше сказать, нормализация эволюции, происходит позже, чем переход? По мнению авторов, в современном обществе представители r-стратегии начали возвращать себе преимущество. Возможно ли, что, если бы промышленная революция была отложена на 300 лет (с 10000 до 10300 лет после аграрной революции), человечество утратило бы надежду на то, что она свершится? Так что это еще одно чувствительное допущение.

Сложные модели теоретиков часто в итоге упаковываются в краткое заключение, встроенное в ДНК других исследований, как генетический фрагмент, приобретая жизнеспособность и влияние в перекрестном цитировании академических работ. Статья Галора и Моава была опубликована в ведущих экономических журналах, и, естественно, основная идея звучала так: преимущество естественного отбора богатых подготовило генетические условия для промышленной революции. Это предположение проникло в книгу «Прощай, нищета!», неоднократно в ней упоминалось и получило широкую известность, когда книга стала бестселлером. Работа профессора Кларка на самом деле представляет собой эмпирическую версию теории Галора и Моава (профессор тоже отметил это в сноске). Он хотел на основании данных о наследстве в Британии доказать, что в истории действительно был период, когда у британских богачей было больше детей, чем у бедных, поэтому гены богатых продолжали распространяться. Профессора Кларка подозревают в гиперинтерпретации этого, по сути, не самого необычного факта. Чтобы объяснить такой переход генетической эволюцией, влияние богатства на рождаемость должно выходить за всякие рамки (если у людей появится чуть больше собственности, у них сразу родится намного больше детей — соответствующая кривая рождаемости должна идти вверх почти прямо, что явно не согласуется с фактами).

После публикации книга «Прощай, нищета!» вызвала массовую и ожесточенную критику в академических кругах. Отмечались два момента. О первом я упоминал ранее: историки экономики были недовольны тем, что профессор Кларк использовал простую мальтузианскую модель для охвата всей древней истории, и еще больше — его заявлением о том, что «в истории человечества произошло только одно событие, а именно промышленная революция, которая началась около 1800 г.». Я могу понять эмоции критиков, но, как упоминалось выше, они не затронули сути: мальтузианская теория просто неверна.

Второй момент, который больше всего возмутил коллег, — использование генетической эволюции для объяснения промышленной революции. Профессор Кларк изначально хотел при помощи теоретических результатов Галора и Моава повысить ценность своих эмпирических исследований. Однако из-за болезненной памяти о холокосте во время Второй мировой войны увязка социально-экономических достижений с генетическими различиями стала табу в американских социальных науках. Мог ли научный мир не взорваться после таких заявлений профессора Кларка?

Однако, громя второе утверждение, критики упустили его суть. Легко назвать человека расистом, но ярлыки не способны искоренить само явление. Расизм — это зло, прежде всего потому, что он ошибочен даже в теории. Большинство критиков не обратили внимания именно на то, что модель Галора и Моава, лежащая в основе аргументации Кларка, неверна. Возможно, в его эмпирических данных нет ничего плохого, но их значение серьезно преувеличено. Тот факт, что богатые реже умирают и рожают больше, даже преувеличенный в 10 раз, не подтверждает теорию Галора и Моава. Профессор Кларк стал козлом отпущения за их ошибочную модель.

Хансен и Прескотт (2002)

Четвертая модель, о которой я расскажу ниже, взята из статьи 2002 г. макроэкономиста Гэри Хансена и Эдварда Прескотта, лауреата Нобелевской премии по экономике 2004 г. Название очень короткое — «От Мальтуса до Солоу». Статья смоделирована так: в экономике существуют две технологии — мальтузианская, для производства в ней используются труд, капитал и земля; и технология Солоу, для производства она использует только труд и капитал, но не землю. Каждая характеризуется постоянной скоростью технологического прогресса. Люди в любой момент свободно решают, какую технологию использовать для производства. Вот такая простая установка.

Когда население было небольшим и обе технологии — примитивными, люди пользовались только мальтузианской. В конце концов, только она могла использовать имеющуюся землю. Мир, созданный с ее помощью, также демонстрировал характеристики мальтузианской экономики: доход на душу населения стагнировал, а преимущества технического прогресса поглощались растущей популяцией.

Однако количество земли ограничено. По мере роста населения и развития технологии Солоу относительная отдача от технологии Мальтуса стала постепенно снижаться. В результате некоторые люди начали переходить на новую технологию, и их производство уже не зависело от фиксированных ресурсов, таких как земля. Поскольку рабочую силу и капитал можно создать искусственно, их рост никогда не прекращается и по мере развития технология Солоу привлекает все больше людей, и в итоге вся экономика вступила в эпоху Солоу: технологический прогресс стал приносить стабильный и устойчивый рост дохода на душу населения.

Эта модель демонстрирует, что самое важное различие между моделями роста Мальтуса и Солоу заключается в ограниченности природных ресурсов (что ведет к уменьшению дохода от эффекта масштаба), перенаселение провоцирует бедность. Если природные ресурсы займут ведущее место в общественном производстве, экономика по мере роста достигнет потолка. Но если люди смогут производить большую часть продуктов за счет сочетания труда и капитала, такого потолка для экономического роста не будет.

Поворотная точка этой модели создается путем «прыжка в автомобиль». Например, если вы едете на работу на велосипеде, на полпути смотрите на часы и понимаете, что опаздываете, звоните жене и попросите ее выехать на машине из дома, преодолеть полпути, забрать вас и отвезти в компанию. Отзвонившись, вы продолжаете ехать на велосипеде (марки «Мальтус»), а ваша жена следует за вами (на автомобиле марки «Солоу»), пока не догонит вас. И если взглянуть в макромасштабе — в тот же миг, как вы оказались в машине догнавшей вас супруги, ваша скорость стремительно возросла. Модель Хансена и Прескотта описывает именно такой механизм.

Однако она не решает никаких вопросов об истоках современного экономического роста. Как могла технология Солоу, которую никто не использовал тысячелетиями, так спонтанно развиться? Возвращаясь к аналогии с подбрасыванием кого-то на автомобиле: это как если бы вы дождались машину, глядь — а в ней никого, управляет «призрак».

Эта статья Хансена и Прескотта также стала крайне влиятельной. Многие единые теории роста были расширены на основе их модели, что делало теорию все более сложной. Однако научная литература этого направления страдает фатальным методологическим ограничением: она довольствуется подгонкой, а не объяснением.

Теоретики экономики склонны строить модель, не используя ее для объяснения чего-либо, и следить только за тем, насколько она соответствует реальным данным. Когда же у них начинают допытываться, они защищаются словами Фридмана: хороша теория или нет, зависит только от того, верен ли прогноз.

Миссия науки — объяснить мир. Только описав явление и осознав его причину,