Экономическая эволюция. Новый взгляд на мальтузианство, этнический отбор и теорию системной конкуренции - Лэминь У

половину истории, как в результате естественного отбора зрелые новые виды распространяются в море, мы ошибочно будем считать эволюцию только результатом естественного отбора. Вопреки ожиданию, в конкурентном отборе поменялись роли.

Поэтому Великобритания не случайно первой начала промышленную революцию: в изоляции за морем как раз были благоприятные условия для резких перемен (мутаций). Ширина Ла-Манша оптимальна, чтобы облегчить торговлю и позволить противостоять иностранным врагам. Остров Великобритания не большой и не маленький. Он способен стать крупной страной, имеющей большое значение, объединиться и избежать системной конкуренции внутри, в результате которой останется только шелуха.

Будучи островной страной, Великобритания избежала умеренного потока европейских системных генов, поэтому смогла лучше адаптироваться к местной среде. Изначально королевская семья владела частью территории как страны, так и материковой Европы, но после поражения в Столетней войне была вынуждена покинуть материк и сосредоточилась только на острове. Подобно тому как небольшая популяция смогла быстро адаптироваться к особой локальной экологической нише после изоляции от родительской популяции и за счет этого открыла новую соседнюю экологическую нишу — при открытии Нового Света, — Великобритания по сравнению с другими странами Европейского континента быстрее и эффективнее корректировала систему, политику и культуру страны для удовлетворения потребностей колонизации и торговли. В этом заключаются уникальные преимущества искры островного государства.

Однако подавляющее большинство небольших изолированных популяций в итоге рано вымирает — вероятность гибели у островных птиц более чем в 50 раз выше, чем у материковых [Mayr, 1954]. Если бы не порох, который помог Европе противостоять натиску степных кочевников, и не открытие Нового Света, которое увеличило географические преимущества Британии, я боюсь, что ее искра тоже могла бы рано угаснуть.

Сходства и различия между социальной и биологической эволюцией

В литературе по единой теории роста ученые всегда говорят, что пытаются совместить два исторических этапа [Galor, Weil, 2000], но они недооценивают сложность проблемы. В таком объяснении нуждаются не две стадии, а три: мальтузианская, поворотная и стадия Солоу. Переходный этап в середине шел по другим правилам, чем этапы до и после.

Теория эндогенного роста применима к мальтузианскому этапу и этапу Солоу, но не к переходному. Огромная территория и большое население стали преимуществами на обоих этапах, но не имели ничего общего с истоками современного экономического роста. И наоборот, мы не можем применить правила переходного этапа к этапу Солоу. На переходном этапе Европа полагалась на политические разногласия и жесткое конкурентное давление, чтобы внедрять инновации и лидировать в индустриализации, но это не означает, что мы должны подражать этому сегодня.

Если мы не хотим использовать три независимые модели роста для объяснения этих трех этапов по отдельности, нам нужна переменная, эндогенные изменения которой приведут к различиям в свойствах этапов. В традиционной литературе рассматривается только население, но на его основе нельзя даже описать динамический процесс двух стадий до и после усовершенствования, нужны другие переменные. Какие из них могут вызвать изменения одновременно на трех этапах?

Я использую в качестве таковой конкурентный отбор. Как показывает модель, он может эндогенно формировать трехэтапную модель роста. Я провожу аналогию между социальным развитием и биологической эволюцией, чтобы показать читателям, насколько важной будет конкуренция для экономического застоя и роста, как только я расширю свое видение до масштабов человеческой истории. В любом случае конкуренцию можно рассматривать как ее первую движущую силу. Однако в учебниках по теории экономического роста такая идея почти не рассматривается. Иногда обсуждается только созидательное разрушение на уровне корпораций. О конкуренции между странами в теории экономического роста почти не слышали. Слепое пятно экономиста похоже на биолога, который хочет осознать разломы окаменелостей и происхождение видов, но его исследовательские идеи всегда вращаются в области молекулярной биологии, физиологии и питания, оставляя за рамками наиболее подходящие концепции эволюционной биологии.

Сторонники теории роста игнорируют конкурентный отбор не потому, что они не знают о его важности, а потому, что в экономике есть мантра: «Ну и что?» Большинство новых идей не выдерживают ее. Рассуждения в статьях о том, что социальные науки нуждаются в эволюционной перспективе, мало что дадут. Ричард Докинз уже давно записал знаменитый пассаж в «Эгоистичном гене»[129]. Он назвал носителей мысли, которые участвуют в конкурентном отборе (культуру, систему, язык и технологии) мемами, которые перекликаются с генами. Какой смысл будущим поколениям соваться к старшим со своим драгоценным мнением и приделывать собаке пятую ногу? Реальный вклад будет заключаться в том, чтобы найти в метафорах новые идеи за их пределами и продвинуть понимание явлений на новую глубину.

Если эта книга и может внести вклад в тему социальной эволюции, то только потому, что она раскрывает два закона конкуренции между мемами. Во-первых, их можно разделить на продукты для выживания и полезные продукты. Мемы — полезные продукты подавляет этнический конкурентный отбор. Во-вторых, влияние мемов на адаптивность этнических групп можно разделить на горизонтальный эффект и эффект роста. Если они вступают в противоречие, когда конкуренция становится достаточно жесткой, горизонтальный эффект будет долго подавлять эффект роста, но последний в итоге вернется и всех победит.

Без этих двух законов, двухсекторной модели, модели демографической воронки и стоящей за ней конкурентной модели, мы имели бы очень смутное представление о роли конкурентного отбора и было бы трудно объяснить, почему общество когда-то было бедным из-за конкуренции, а затем стало богатым благодаря ей. Сочетание концепции конкуренции и этих двух законов может объяснить мальтузианскую ловушку и происхождение современного экономического роста.

Биологическая эволюция — всего лишь метафора, ее нельзя использовать в качестве вывода. Сублимация ее в теорию помогает нам увидеть глубину, которой она сама не могла достичь. Если более внимательно рассмотреть ее механизм, то между биологической и системной эволюцией существует по меньшей мере три основных различия.

Во-первых, биологическая эволюция случайна, а системная зависит от инициативы человека.

Во-вторых, формирование новых видов, как правило, требует полной изоляции и прекращения потока генов родительской популяции, но система и культура могут быть умеренно изолированы, а конкуренция — умеренно снижена. При условии достаточного дрейфа мемов могут быть достигнуты значительные инновации. Следовательно, постоянство мемов намного уступает генам и мы не можем рассматривать его как догму.

В-третьих, между биологическими видами существует репродуктивная изоляция, затрудняющая обмен генами, но разные общества, даже при наличии огромных культурных и системных различий, способны подражать и учиться друг у друга, поэтому системный конкурентный отбор отличается от видового. Биологические виды полагаются на постоянную изоляцию и разделение ради разнообразия [Stanley, 1975a; 1975b], а человеческое общество в этом не нуждается. Разнообразие последнего иногда выигрывает от разделения, но в итоге все же — от интеграции.