Экономическая эволюция. Новый взгляд на мальтузианство, этнический отбор и теорию системной конкуренции - Лэминь У

тьма окажется результатом коллапса рынка. Если второй Темный век затянется, это точно будет связано с тем, что естественное восстановление рынка было заблокировано. Осознание хрупкости рыночной экономики имеет фундаментальное значение для понимания возвращения Темных веков.

Устойчивость и хрупкость рыночной экономики

Курс экономики создает у студентов впечатление, что рынок может стать дисфункциональным, но всегда будет устойчив. Он способен транспортировать ресурсы из мест изобилия в места дефицита, рынок умеет самовосстанавливаться, как эластичная губка, его можно ударить, ущипнуть, а как только отпустишь, он тут же вернется в исходное состояние; без вмешательства правительства рынки будут расти самопроизвольно, а некогда голые, бесплодные земли утонут в изобилии…

Однако, как только фокус внимания смещается на крах процветающих древних обществ, рынок производит впечатление закаленного стекла. Оно действительно очень прочное, но стоит появиться одной трещине, как оно разобьется на тысячи осколков размером с ноготь. Не напоминает ли экономики средневековых феодалов после падения Западной Римской империи?

На самом деле не так много экономистов верят, что рынок всемогущ, но их размышления о рынке в основном сосредоточены на измерении «эффективность — неудача», связанном с несоответствием ресурсов, которое вызвано монополией, информационной асимметрией и внешними факторами, а измерение «прочность — хрупкость» обсуждается редко. Если рынок станет дисфункциональным, вы можете оценить потери в миллиарды или десятки миллиардов. Хрупкий же рынок склонен провоцировать всеобщий крах, и даже цивилизация в опасности. Это выходит за рамки жизненного опыта большинства экономистов.

Так все же прочный рынок или хрупкий? При каких обстоятельствах? Почему он становится таким?

Теория этнического конкурентного отбора утверждает, что рынок хрупок, поскольку процветание ведет к вторжению. Однако оно может также умножить силу, а та — сокрушить зарубежные страны, сдерживая вторжение и защищая рынки. Поэтому теория системного конкурентного отбора добавляет, что для превращения процветания в силу требуется время, а потенциала роста рыночной экономики недостаточно для полной реализации. Тут есть доля правды, но я сам еще не до конца в этом убежден. Древний Рим уже был крайне могущественным, почему ему не удалось избежать коллапса? Уровень социального развития аграрной цивилизации часто резко снижается после войн или эпидемий, иногда на восстановление требуются сотни или тысячи лет. Это великое крушение вряд ли можно объяснить негативным воздействием вторжения чужеземцев. Для ассимиляции земледельческой цивилизации кочевым правителям достаточно нескольких десятилетий, но горькие плоды краха цивилизации могут сохраняться веками. Мы должны искать ответы в хрупкости самой рыночной экономики.

Рынок — сложная система, которая организует множество разрозненных индивидов, так же как человеческое тело — множество клеток. Оно может делать то, на что не способны одноклеточные организмы, а рынок — достигать целей, которые не по плечу индивидам. Эффективность обеспечивается за счет разделения труда и совместной работы: каждая клетка обладает полным набором генетической информации, но выражает лишь малую ее часть и хорошо выполняет свою работу в соответствии с этой частью инструкций. Например, клетки кожи сопротивляются внешним врагам, а нервные передают информацию.

«В таком случае, — скажет кто-то, — все не так просто. По сравнению с группой дискретных одиночных клеток и изолированными натуральными хозяйствами система, безусловно, более хрупка: как только человеческое тело умирает, клетки не могут выживать так, как одноклеточные организмы. Их “навыки” слишком специализированы. В рамках разделения труда индивиды отказываются от своей независимости. Как только общество выйдет из строя, современные люди лишатся водопровода, электричества и интернета, и их выживаемость будет не так высока, как у первобытных охотников».

Однако специфика навыков — хрупкость индивида в системе, а не самой системы. Если она достаточно прочна и общество не выйдет из строя, какой смысл нам беспокоиться об индивиде?

Если порезать человеческое тело, кожа восстановится сама. При заражении бактериями или вирусами начнет работать иммунная система. Если в каком-то районе неурожай, продовольствие будет поступать в зону бедствия по рыночной сети. Если компанией плохо управлять, ее рыночное пространство захватят конкуренты. Все это проявления устойчивости системы. При ее «подключении» различные компоненты иногда заменяют, а иногда дополняют друг друга, и устойчивость к риску значительно повышается: 1 + 1 > 2.

Как же возникает уязвимость системы?

Чтобы понять это, нам нужно взглянуть на другую сторону системы, которая постоянно «централизована» при создании «связей». Когда я был ребенком (в начале 1990-х), еще пользовались угольными печами, а когда приходило время готовить, в каждом доме жгли угольные брикеты, которые давали много дыма и копоти. Позже были установлены газовые плиты, и компания поставляла газ по трубопроводам в тысячи домов. Это и есть процесс централизации. За счет нее эффективность системы можно значительно повысить, сосредоточив первоначально разрозненные звенья производства и потребления и разместив в центральном узле лучших менеджеров, инженеров и технических работников.

Рост системы переплетается с этими двумя процессами — «соединением» и «централизацией». После подключения отдельные лица естественным путем организуют крупномасштабное производство и потребление, инвестируют в более крупные неликвидные активы, достигают более низких предельных издержек и обслуживают более широкий рынок. Пространство для модернизации технологий центрального узла намного больше, чем у отдельных людей. Затраты на повышение эффективности работы сотен тысяч угольных печей очень высоки, а в газовой компании модернизировать оборудование легко. То же касается повышения эффективности: ценность централизации намного превосходит ценность самого подключения. Можно утверждать, что технологический прогресс в основном отражается в процессе централизации в рамках крупномасштабного рынка.

Однако централизация также сопряжена с рисками. Если дома сломана угольная печь, то максимум последствий — поход семьи в ресторан. Но если сломается установка в газовой компании, пострадают сотни тысяч жителей. Она подобна центральному органу человеческого тела. Многоклеточные организмы изначально развили органы для максимального функционирования, но сердце у них одно. Если повреждена кожа, она может зажить сама; если остановится сердце, человек умрет и все клетки будут уничтожены.

Если мы видим только связи, а не централизацию, то, конечно, считаем, что устойчивость рынка не подлежит сомнению. Стоит только учесть процесс централизации, хрупкость рынка станет очевидной.

Если бы не централизация, кто бы осуществлял подключение? Как можно назвать систему сложной без подключений? Поэтому уязвимость, вызванная централизацией, — распространенная проблема практически всех систем. Хотя СССР не был страной с рыночной экономикой, его плановая система также имела высокоцентрализованные «сердце, печень, селезенку и желудок». Разработчики шоковой терапии видели только «связанную» сторону системы, а не «централизованную», поэтому недооценили боль радикальных реформ.

Я привожу в пример газовую компанию для иллюстрации централизации, а не чтобы сказать, что авария на газовом заводе действительно вызовет большие проблемы для современной экономики. Современная экономическая система очень велика, и газовая компания лишь малая ее часть, которую можно легко заменить. Но есть централизация еще выше