Экономическая эволюция. Новый взгляд на мальтузианство, этнический отбор и теорию системной конкуренции - Лэминь У

централизации. Платформы электронной торговли, такие как Taobao, коммунальные службы, например State Grid, и финансовые учреждения, такие как Промышленно-торговый банк Китая, повлияют на жизнедеятельность сотен миллионов людей, если с ними что-то случится.

В мире мало платформ, которые по любым стандартам превосходят Taobao. Однако вы, вероятно, скажете, что, даже если она внезапно исчезнет, это не ознаменует начало второго Темного века человеческой цивилизации.

На самом деле настоящий смертельный удар по рыночной экономике — это не крах определенного центра. Если он сломан, его можно починить, а если нет, то построить заново. В современных новостях несчастные случаи, которые произошли в ключевых узлах глобальной цепочки поставок, поначалу, казалось, демонстрировали «хрупкость глобализации», но год или два спустя, с появлением альтернативных решений и предприятий, в итоге это отражало устойчивость рынка.

Для рыночной экономики фатальной будет фрагментация рынка. Она происходит спереди, а центр коллапсирует сзади, и его трудно исправить.

Возьмем, например, видеоигры. «Ведьмак 3», выпущенная польской компанией CD Projekt RED, разошлась тиражом более 20 млн копий по всему миру. Учитывая стоимость производства игры в 81 млн долл. США, необходимую для достижения таких результатов продаж, эту игру можно назвать польским национальным достоянием[133]. Но если игру за такую же стоимость можно было продать только полякам (а по собственным данным компании, на долю Польши приходится лишь 5% мировых продаж, около 1 млн копий), то даже при такой же успешности, как у «Ведьмака 3», вернуть вложенные средства будет заведомо невозможно.

Если по какой-то причине в современном мире первоначальный глобальный финансовый рынок внезапно распадется на тысячи секторов с равным объемом, приостановив торговлю и обмены, регресс уровня жизни людей может быть не меньшим, чем при ядерной зиме.

Поблекнет как минимум киноискусство. Даже если в этих тысячах секторов возникнут тысячи мини-Голливудов, каждый из них будет иметь дело с рынком в сотни тысяч человек и сможет производить лишь несколько малобюджетных фильмов. И как технологии киносъемки не откатиться назад? В большинстве регионов, возможно, кинотеатры постепенно займут театральные постановки с участием реальных людей, а развлекательная жизнь вернется к эпохе Шекспира.

По состоянию на конец 2018 г. шесть из 10 крупнейших интернет-компаний мира находились в США и четыре — в Китае. Другие страны в списке остались без места не потому, что их промышленная политика неправильна или культура слишком консервативна: единственная важная причина заключается в небольшом размере рынка. Если он будет разделен, кто станет производить чипы? Где расположатся серверы? Даже в такой традиционной отрасли, как производство тепловой энергии, сколько из этих тысяч секторов смогут освоить все технологии? Если там будет организована фондовая биржа, боюсь, брокерам придется вернуться к практике лотков под деревьями.

Вот в чем на самом деле заключается уязвимость централизованной системы. Функционирование центра зависит от возможности подключения. Неважно, что будет центром (электричество, банк, интернет, кино или университеты); чем больше масштаб сети связи, тем выше прибыль от централизации и тем значительнее потенциал развития центра. Но как только сеть развалится и рынок сократится, центр будет вынужден перейти на уровень ниже. Знания и масштабы необходимы для технического прогресса; масштаб важнее знаний. Только при его наличии возникнет спрос на знания, а их можно производить и использовать. Однако, если масштаба недостаточно, производство знаний остановится.

Проблема усугубляется децентрализацией самого центра. На один центр приходится один промежуточный продукт, и работа зависит от его подключения к тысячам других центров. Как только связи будут разорваны, производство в них остановится задолго до того, как сократится рынок.

В этом также кроется причина того, почему так хрупки периоды процветания в истории. Военные возможности земледельческих народов, вероятно, не уступают военным возможностям кочевых. Однако степень централизации кочевников относительно невысока: даже если природные катаклизмы и техногенные катастрофы временно сократят численность людей вдвое, через два-три поколения популяция восстановится и экономика вернется в норму. Степень централизации земледельческой цивилизации относительно высока, а разделение общественного труда зависит от крупномасштабного сотрудничества групп с высокой плотностью населения. Как только численность населения уменьшится, промышленность придет в упадок; если война или эпидемия еще больше расколют режим, нарушат логистику и породят пиратов и бандитов, пусть даже популяция вернется к своей первоначальной плотности через одно или два поколения, трудно восстановить связи в торговой сети. Если масштабы экономики не достигнут прежнего уровня, некогда передовые технологии будут уничтожены и утеряны.

В модели системной конкуренции централизация также выступает механизмом, вызывающим противоречия между горизонтальным эффектом и эффектом роста. Когда регион демонстрирует потенциал индустриализации, это начало процесса централизации в рамках государственного управления и рыночных связей. В начале процесса уже проявляется хрупкость, вызванная централизацией: государственные финансы опираются на торговлю на большие расстояния и межрегиональное сотрудничество (горизонтальные недостатки), но повышение эффективности централизации (преимущества роста) все еще на полпути. От начала централизации до становления индустриализации требуется время для накопления. Если его не случится, мы увидим только цветы, но не плоды этой централизации. Тогда, если не соблюдать осторожности, искра индустриализации будет погашена потоком конкурентного отбора.

Итак, война или эпидемия действительно могут разрушить торговую сеть аграрного общества и прервать процесс индустриализации. Но возможно ли это в современном обществе? В Первой мировой войне с 1914 по 1918 г. только солдат погибло около 10 млн. Сразу после этого, в 1918–1920 гг., разразилась пандемия гриппа, заболело 500 млн человек и умерло 50–100 млн. Во время Великой депрессии 1929 г. промышленное производство в США упало на 48%, безработица достигла 25%, а безработица в Германии — 44%. В 1939 г. началась Вторая мировая война, в ней погибло 60 млн человек, а Европа превратилась в выжженную землю. После войны мир раскололся на два лагеря, прекративших торговлю друг с другом.

Все эти трагедии, хотя они и произошли в одном столетии, — две крупнейшие войны в истории человечества, холодная война, эпидемия и самый серьезный экономический кризис — не помешали интеграции мирового рынка и прогрессу науки и техники. После Второй мировой войны Западная Европа и Япония прошли путь от разорения к процветанию, от заимствования американских денег для покупки американских товаров (план Маршалла) до завоевания американского рынка, на что ушло немногим более 10 лет. Рынок и цивилизация продемонстрировали удивительную устойчивость. Можем ли мы уверенно сказать, что торговую сеть современного общества нельзя разрушить?

Чтобы ответить на этот вопрос, мы должны сначала признать предпосылку жизнестойкости — существование «резервной копии» цивилизации. Хотя мировые войны привели к беспрецедентной катастрофе в экономике, после них у Великобритании, Франции, Германии и Японии все еще оставались правительства, а США были включены в систему международной торговли. После войны степень централизации многих отраслей в США не только не ослабла, но и благодаря мобилизации и расширению международного рынка превзошла довоенный период. Когда США включили Великобританию, Францию, Германию, Японию