Экономическая эволюция. Новый взгляд на мальтузианство, этнический отбор и теорию системной конкуренции - Лэминь У

и другие страны в единую торговую систему, их централизация, которая рухнула из-за войны, была компенсирована, точно так же как сломанные ветви можно привить к другим растениям, чтобы они продолжали расти. Хотя высотные здания были стерты с лица земли, в этих странах все еще сохранялось управление в стиле Юя и эффективные правительства, и поскольку война расчистила путь к более справедливому экономическому пути, а затем привила их, как ветви, к крупномасштабному рынку США, страны всего за несколько лет смогли восстановиться и вновь процветать.

Рыночная экономика подобна живому организму с высокой способностью к самовосстановлению. Пока его центральные органы целы, как только у него появятся нужные материалы — квалифицированные кадры и социальные системы, — его «клетки» смогут быстро размножаться.

Независимо от того, насколько серьезен кризис, пока у цивилизации есть резервная копия, а степень ее централизации не уменьшилась, у нее как воспроизводимого способа социальной организации есть надежда быстро восстать из руин.

Однако резервное копирование — необходимое, но не достаточное условие быстрого восстановления цивилизации. После распада Западной Римской империи Восточная Римская империя продолжала существовать более тысячи лет, но резервная копия не сработала. Национальной мощи Восточного Рима было уже недостаточно для влияния на Западную Европу. А главное, политическая система Западной Европы претерпела фундаментальные изменения, и цивилизация больше не могла переваривать материалы из этих руин.

Систему феодального землевладения в Западной Европе можно рассматривать как адаптацию политической системы к слабоцентрализованному обществу. Феодализм и крепостничество — две стороны одной медали: одна — надстройка, другая — экономическая база. Мне довелось также изучать систему личной зависимости (в основном включающую три формы: рабство, ученичество и крепостное право; в Европе — серваж), поэтому я возьму серваж в качестве примера, чтобы проиллюстрировать эту адаптацию. Мы знаем, что в Древнем Риме были рабы, а в Средние века — сервы. Это системы личной зависимости, но условия их создания оказались прямо противоположными. Рабство стало продуктом высокоразвитого рынка, полной свободы договоров, мирного и упорядоченного общества и правительства, творящего зло в соответствии с законом. Если раб убегал или причинял вред хозяину, сам хозяин контролировать это не мог. Правительство, призванное защищать рабство, было необходимо, чтобы помочь поймать и наказать беглецов. Такова была система Древнего Рима и США до Гражданской войны. Система рынка, контрактов, верховенства закона и общественной безопасности поддерживала ценность содержания рабов, а затем возникла конкуренция между рабовладельцами и превратила высокую ценность в высокую цену. Высокая рыночная цена также породила первичный рынок рабов, привлекая много рабочей силы для участия в бизнесе работорговцев, мошенничестве, торговле людьми, не совершая ничего дурного и даже поощряя национальную армию к экспедициям в зарубежные регионы и грабежу населения. Армия шла впереди, а работорговцы наступали ей на пятки.

Серваж представлял собой прямую противоположность: он был продуктом крайнего сокращения рынка, исчезновения контрактов, органов власти и социального хаоса. В этом случае каждому приходилось полагаться на одного местного разбойника, чтобы выжить. И раб, и серв находились в невыгодных трудовых отношениях, но у раба хотя бы было место, куда он хотел уйти, только его не отпускали. Серву же было некуда идти, он не уходил, даже если ему разрешали. Следовательно, в рабовладельческом обществе существует «рынок талантов», а сами рабы имеют цену. А вот цена сервов была равна нулю или даже уходила в минус — разбойники и без того проявляли любезность, давая им еду, а когда требовалась работа, то и вовсе приходилось подносить встречный подарок. Конечно, в таких условиях не было торговцев сервами. (Здесь речь идет об «идеальном типе» концепций рабов и сервов, я не отрицаю существование исключений.) Хоть плотность населения и невелика, единственную ценность имела земля, а с ней шли люди (привязанные к ней). В серважном хозяйстве люди имеют ценность, но не цену, поэтому право на человека необязательно — сервы прикреплялись к земле, и, покупая одно, другое хозяин получал бесплатно. Сервы редко сбегали, разве что появлялся внешний рынок, который мог бы заманить их более высоким заработком. Если они сбегали, разбойник не мог рассчитывать на правительство и ему приходилось отправлять на поимку своих холуев.

Помимо влияния серважа, изменения в системе наследования земель в Западной Европе после падения Западной Римской империи ухудшили процесс восстановления цивилизации. Возьмем, например, майорат[134]. Раздача земли всем детям в семье наравне с движимым имуществом изначально была методом наследования, наиболее благоприятным для наследования генов; древние римляне так и поступали. Однако после распада Западного Рима общество погрузилось в хаос, и сильные стали пожирать слабых.

Безопасность недвижимости и защита жителей зависят от его размера. Разделение недвижимости равносильно ее уничтожению, ведь теперь ее части мог понемногу подтачивать и отбирать более сильный сосед (Адам Смит, «Богатство народов», т. 3, глава 2).

Сила конкурентного отбора привела к тому, что майорат и ограниченное наследование постепенно стали обычным явлением в Западной Европе. Однако исключительные права старшего сына, а также ограничение наследования и продажи серьезно затрудняли передачу и улучшение земель. У крепостных не было мотивации улучшать землю, потому что они не владели излишками.

Крупные землевладельцы с детства жили в роскоши и разврате, поэтому бережливость и трудолюбие, необходимые для управления собственностью, были им незнакомы. В связи с упадком промышленности и торговли крупные землевладельцы накапливали излишки и не могли обменивать их на товары, а использовали, только чтобы развести еще больше прихвостней или закатывать пиры для родичей и соседей. Ценность излишков была не так высока, как сервов на побегушках, поэтому крупные землевладельцы предпочитали брататься со знатью на банкетах, чем утруждать себя предоставлением сервам более надежных прав человека, прав собственности и прав на аренду в обмен на более высокую плату за аренду земли. До возвышения свободных городов европейская экономика стагнировала и год за годом тонула в ловушке Лю Цысиня.

Переход от рабства к серважу, от разделения наследства между сыновьями к наследованию старшим сыном сначала были скорее результатом упадка рынка и социальных беспорядков, чем их причиной, но со временем этот сдвиг разрушил надежду на быстрое восстановление рынка.

Чтобы выжить, крестьяне стекались к феодалам и становились сервами, а господа прикармливали прихвостней и правили на своей земле по своему усмотрению. Результатом стала фрагментация центральной власти. Хотя феодалы иногда выражали преданность дворянам более высокого уровня из соображений безопасности и даже называли кого-то королем, управление землей по-прежнему находилось в их руках. У короля не было института бюрократии, который мог бы обеспечивать циркуляцию приказов и докладов по вертикали, его власть была подобна карточному домику, способному рухнуть при малейшем дуновении ветерка.

В условиях феодального сепаратизма восстановить торговые сети было сложно. Из-за каждого дополнительного института,