Экономическая эволюция. Новый взгляд на мальтузианство, этнический отбор и теорию системной конкуренции - Лэминь У

Как было отмечено в главе 2, сам Мальтус действительно осознал эффект двух секторов уже после публикации «Опыта закона о народонаселении», но, как и упомянутые ученые, не знал о загадке сбалансированного роста. На первый взгляд, проблемой Мальтуса стало отсутствие математических инструментов. На самом деле это второстепенная причина. Главное препятствие заключается в контрфактуальности загадки сбалансированного роста: когда все наблюдаемые объекты имеют одинаковые характеристики, что делает сравнительные исследования невозможными, можем ли мы выйти за пределы ограничений наблюдения и построить альтернативную модель, основанную на абстракции? Удастся ли получить представление о природе и происхождении этой универсальной характеристики, сравнивая контрфактическую модель с реальностью?

В эпоху Мальтуса и даже до второй половины ХХ в. человечество сомневалось в беспрецедентном устойчивом экономическом росте. И ладно бы они размышляли о непрерывном развитии древней экономики — большинство даже не были уверены, можно ли считать эпоху, в которую они живут, непрерывным ростом или нет и возможен ли он вообще. В таком состоянии человеку трудно задаться вопросом о тайне сбалансированного роста полезных продуктов.

С точки зрения истории науки проблема постановки хороших контрфактических вопросов — подчеркнуть, что базовые знания о проблеме еще не сформированы. Знаменитый парадокс Ферми — почему до сих пор не обнаружены инопланетяне, — тоже контрфактический вопрос, который на первый взгляд кажется простым. Но кроме физика Энрико Ферми, до 1950 г. его никто не поднимал. Когда люди не понимают необъятности Вселенной и общих черт людей и других живых существ, им трудно задавать подобные вопросы. Поэтому нам не стоит удивляться тому, что загадка сбалансированного роста, вроде бы такая простая, была предложена только спустя более чем 200 лет после публикации «Опыта закона о народонаселении». И по крайней мере в течение 150 лет у экономистов не было условий, чтобы разгадать эту загадку.

Но когда условия знания еще не созрели, как вдохновить себя на то, чтобы придумать больше хороших контрфактических вопросов? Есть два подхода. Первый — научно-фантастическое мышление, когда вы думаете о том, о чем никто никогда не думал, и видите то, чего никто раньше не видел. Второй — модельное мышление, когда вы идете в безлюдное место, садитесь и наблюдаете, как поднимаются облака. Поэтому я и говорю, что раньше у экономического сообщества не было условий, чтобы поднять вопрос о загадке сбалансированного роста.

К сожалению, даже когда контрфактические вопросы задают, исследования, основанные на них, трудно публиковать, потому что академическое сообщество не готово принять их. Точно так же, как нам трудно убедить ученого периода Цяньцзя династии Цин в том, что над вопросом «Почему до сих пор не открыты инопланетяне?» стоит задуматься. Отклоняя мою дипломную работу, большинство рецензентов приводили одну и ту же причину: «В древние времена было не так много полезных продуктов, поэтому никакие объяснения не нужны, в этих моделях нет смысла». Это показывает, что контрфактическое мышление чрезвычайно ценно.

Но не уникально. Первыми, кто осознал, что дисбаланс между двумя секторами может сломать мальтузианскую ловушку, были Струлик и Вайсдорф, изучавшие теорию роста. Они уловили эту возможность и предложили объяснение, которое согласует двухсекторную модель с мальтузианскими фактами. По их предположению, на ранних стадиях экономического развития, поскольку рабочая сила была почти полностью сконцентрирована в сельском хозяйстве, технологический прогресс по принципу «обучение на практике» сосредоточился в нем же. В результате темпы технического прогресса в сельском хозяйстве были выше, чем в обрабатывающей промышленности, что и привело к мальтузианской ловушке. А как насчет современного роста? Они предположили, что позднее развитие сельского хозяйства было обусловлено ограниченными земельными ресурсами. По мере увеличения населения все больше рабочей силы привлекалось к производству, а темпы технического прогресса в обрабатывающей промышленности увеличивались, так что человечество наконец избавилось от мальтузианской ловушки. Это и была промышленная революция.

Другая группа исследователей, которые, вероятно, одновременно со мной, но независимо осознали возможность несбалансированного роста, — Дэвид Левин, Николас Пападжордж и Рохан Дутта. Завершив разработку двухсекторной модели, они выдвинули другую гипотезу: мальтузианской ловушки может вообще не существовать. Как я уже упоминал, загадка сбалансированного роста указывает на две возможности: либо ловушка существует, но мальтузианский механизм не стал ее первопричиной, либо ее вообще нет. Я склоняюсь к первому варианту, а команда Левина — ко второму. Мы начали публиковать наши изыскания почти одновременно — они статью, а я диссертацию. Узнав о моей работе, Левин пригласил меня написать совместную статью. Наша работа была опубликована в 2018 г. [Dutta et al., 2018].

В нашей переписке по электронной почте Левин также предполагал, что мальтузианская ловушка существует, но имеет другие причины, и выдвинул такое же объяснение, как Струлик и Вайсдорф: «В эндогенном росте под влиянием “обучения на практике”». Я сказал Левину, что это объяснение уже опубликовали, и предположил, что оно неверно, поскольку гипотезы Струлика и Вайсдорфа недостаточно для объяснения мальтузианской ловушки. Согласно их теории, история движется по одной линии. Пока обрабатывающая промышленность совершенствуется и есть достаточно рабочей силы, ее технологический прогресс станет превосходить сельскохозяйственный: он будет не за горами и не умрет на полпути. Это не может объяснить, почему хетты, Римская империя и китайская династия Сун не смогли продолжить прогресс и начать промышленную революцию раньше, хотя промышленность и торговля у них были развиты.

Более фатальная проблема заключается в том, что разделение на два сектора — всегда лишь метафора. Два основных сектора в модели на самом деле соответствуют сотням или тысячам секторов продуктов. Между ними существуют огромные различия в «коэффициенте эффективности». В сельском хозяйстве бывают полезные продукты, а продукты для выживания встречаются в промышленности. Утверждение о том, что древний производственный сектор был слишком мал, не означает, что во всех секторах полезных продуктов с низким «коэффициентом эффективности» не хватало участия рабочей силы и технологического прогресса. Прогресс в этих секторах также может способствовать постоянному улучшению благосостояния на душу населения. В этой книге упоминается, что ячменя и овса, которые составляют лишь 10% экономики, достаточно, чтобы объяснить почти все мальтузианские эффекты в типичной мальтузианской экономике. Как только эффективность производства пшеницы и говядины повысится, даже если они не относятся к обрабатывающей промышленности, крестьяне переключатся с каши на паровые булочки — и повысится их уровень счастья. Если нужно соотношение продуктов для выживания и полезных продуктов, то последних требуется больше, и эффект «обучения на практике» должен с самого начала смещаться в эту сторону. Следовательно, кажущееся самооправдание теории Струлика и Вайсдорфа — иллюзия, порожденная модельным языком, она не может быть истинным объяснением мальтузианской ловушки в реальном мире.

Стоит также упомянуть, что в сентябре 2018 г.