Экономическая эволюция. Новый взгляд на мальтузианство, этнический отбор и теорию системной конкуренции - Лэминь У

я получил электронное письмо от Макса Ноймайера, докторанта первого курса экономического факультета Калифорнийского университета в Беркли. Он прослушал лекции профессора Брэдфорда Делонга, прочел книгу Кларка и самостоятельно разработал двухсекторную модель, бросая вызов существованию мальтузианской ловушки. Этот вывод аналогичен выводам нашей с Левиным, Пападжорджем и Дуттой совместной статьи. Делонг, который был моим руководителем, рассказал Максу, что я проделал аналогичную работу, и Макс прислал мне свою курсовую.

Помимо упомянутых исследований, я также видел множество работ, в которых строится «мальтузианская двухсекторная» модель, но сектора разделены по-разному. Например, в исследованиях Рестучча, Ян и Чжу [Restuccia et al., 2008], Фойгтлендера и Вота [Voigtländer, Voth, 2013], Ян и Чжу [Yang, Zhu, 2013] в двухсекторной модели сельское хозяйство больше зависит от земли, чем промышленность, а эластичность спроса на сельскохозяйственные продукты по доходам ниже. Такой способ разделения секторов не приведет к выводам двухсекторной модели, описанной в этой книге.

Модель несложна, и в ней нетрудно увидеть проблемы мальтузианской теории. Четыре группы исследователей, включая Струлика и Вайсдорфа, команду Левина, Ноймайера и меня, независимо сделали это открытие. Из четырех групп исследователей команда Левина и Ноймайер решили оспорить сам факт существования мальтузианской ловушки, а Струлик, Вайсдорф и я пытались по-новому интерпретировать ее.

На основе двухсекторной модели я объяснил загадку сбалансированного роста при помощи теории этнического конкурентного отбора, а затем разобрал мальтузианскую ловушку и предложил теорию системной конкуренции взамен существующей единой теории роста. Расчеты и обоснование несложны, но я не видел ни одного подобного исследования (это не значит, что их не существует). Если в будущем я смогу найти подтверждение существованию других независимых исследователей, я расскажу о них в последующих изданиях.

Печали и пределы теории

При написании этой книги я три года боролся с ощущением бессилия. Я не в состоянии справиться с такой обширной темой. Хотя книга уже завершена, она по-прежнему печалит меня ограниченностью тематики и моей эрудиции. Тут можно выделить три основных момента.

Первая печаль: ограниченность самой теории. Перемены в реальном мире меня ошеломляют, мне не хватает рук объять их все. Стоит упомянуть о том, что структура производства определяет равновесие, как на полпути появляются товары Гиффена. Говоришь о том, что есть разница между продуктами для выживания и полезными продуктами, — и приходишь к тому, что статус полезных продуктов непостоянен (это приводит к взрывному росту их производства). Рассуждаешь о конфликте между коллективными и индивидуальными интересами, и вдруг оказывается, что иерархию можно расширять (организации верхнего и нижнего уровней объединяются для борьбы со средним). Рассказываешь о том, откуда и куда движутся целевые мигранты, и появляется контрпример: колонизация. Вещаешь о том, что конкурсный отбор сдерживает рост, но после перехода конкурентное «восстание» становится силой, способствующей росту. Утверждаешь, что после перехода конкурентный отбор способствует росту, но закулисная конкуренция готова убить цивилизацию в любой момент…

С таким количеством изменений, вносимых в модель, я похож на предсказателя, который бубнит про инь и ян и пять элементов, повторяя: «С одной стороны… но с другой…» Конечно, теория, изложенная в этой книге, не может вместить все изменения в реальном мире. Даже те, что упомянуты выше, хотя я и пытался с ними сладить, получились неидеально, и мне очень неловко, что как только я решал одну проблему, всплывала другая.

Самый большой недостаток — то, что я не включил в модель инициативу режима, игнорируя положительную роль конкурентного отбора. Если учесть инициативу режима, слишком жесткая или слишком слабая конкуренция не будет способствовать переходу. Величайшая польза монополии — внутренний покой, а величайший недостаток — он же. Беды и несчастья ведут к жизни, а веселье и комфорт сулят погибель. Для начала роста необходима толерантная среда, но вода в луже может застояться и протухнуть. Для социального прогресса лучше, чтобы конкурентный отбор не был ни слишком жестким, ни слишком мягким. Я не стал включать в модель принцип «беды и несчастья ведут к жизни», желая избежать произвольности моделирования, но в итоге результаты модели все равно отличались от реальности.

Но когда ученые говорили о системной конкуренции, почти все они анализировали преимущества соперничества для системного прогресса и лишь немногие обсуждали его недостатки. Эта книга заполняет пробел.

Вторая печаль: я так и не вскрыл черный ящик инновационной деятельности в научном сообществе. Некоторые читатели надеются, что, прочтя эту книгу, они смогут понять всю подноготную промышленной революции. К сожалению, я не смог оправдать этих ожиданий. Например, промышленная революция включает сотню факторов[138], а в этой книге я рассказал только о трех-четырех самых важных, которые долго игнорировали. Среди оставшихся примерно 90 с лишним лучше всего эту книгу дополнила бы действующая логика научного сообщества.

И в заключение я хотел бы немного поговорить о взаимосвязи между конкурентным отбором и наукой и технологиями.

Взлет и падение цивилизации зависят от направления и роли конкуренции, а те, в свою очередь, во многом определяются технологическими условиями. Читателям, которые увлекаются военной историей, на основе модели системной конкуренции нетрудно прийти к выводу, что одной из главных причин длительного существования средневековой феодальной системы, препятствовавшей развитию производительности, было доминирование тяжелой кавалерии на войне. Феодализм и серваж в Европе, вероятно, были системой земледельческой цивилизации, наиболее подходящей в условиях того времени для улучшения пород и выращивания лучших лошадей, которые способны перевозить рыцарей в тяжелой броне. Те брали за своих коней «большой подряд». Преподнес завоеванный город — пожалован конем; кони были тучные, всадники худые, вот такой конкурентный отбор. Когда военные корабли, артиллерия, пулеметы и танки стали важнее лошадей, изменилась и система, которой благоприятствовала этническая конкуренция. Лишь тогда прочно утвердилось Юево управление страной, основанное на национализме и военно-торговом обороте. Будь я более осведомлен, я бы написал об этом подробнее.

В более широком смысле связь между технологией и экономическим ростом также несет отпечаток конкуренции. Когда современные учебники по экономике рассказывают о росте, они почти приравнивают его к технологическому прогрессу (в модели Солоу источником экономического роста становится рост технологических мультипликаторов). Стиль написания учебников также несет на себе отпечаток конкуренции: шумпетерианский рост, ориентированный на технологический прогресс, сначала на практике подавляет смитианский, без такового[139], и учебник постфактум признаёт первый как единственную форму роста.

Смитианский рост предполагает только расширение рынка. Без технологического прогресса страна будет богата, но не сильна, особенно перед лицом внешнего вторжения. Промышленная революция, зародившаяся в Великобритании, была волной роста, вызванного научно-техническим прогрессом, в которой доминировал шумпетерианский рост, а дополнял его смитианский. Экономический рост, естественно, не включал научно-технический прогресс, но в итоге именно последний и обеспечил его устойчивость.

Таким образом, из двух моделей роста — Смита и Шумпетера —