Экономическая эволюция. Новый взгляд на мальтузианство, этнический отбор и теорию системной конкуренции - Лэминь У

Догма, кажущаяся незыблемой, оказывается всего лишь версией, которая опирается на этническую конкуренцию. На протяжении всей истории экономической мысли невозможно определить, что лежит в основе: сельское хозяйство или торговля, Смит или Шумпетер, Мальтус или Джонс[140]. Чтобы мы знали не только «что», но и «почему», необходима также концепция конкуренции между академическими теориями, особенно группового конкурентного отбора.

На самом деле есть то, в чем экономика нуждается больше, чем в единстве Мальтуса и Солоу. Это единство Смита и Шумпетера. Научно-технический прогресс зависит от размера рынка, но это не достаточное условие. Экономическая прибыль, получаемая на масштабном рынке, может способствовать научным и технологическим прорывам, которые легко внедрить в производство; они составляют очень малую часть человеческих знаний. Возможно, появится цивилизация, похожая на Древний Рим, с масштабным рынком, но медленным научным прогрессом (скорость научно-технического прогресса в Древней Греции и династии Сун была намного выше, чем в Древнем Риме). По сравнению с современным обществом экономический рост Древнего Рима был скорее смитианским, ему не хватало шумпетерианских технологических инноваций. Индустриальный рывок Древнего Рима не увенчался успехом, и его огромные экономические преимущества были легко преодолены военными преимуществами иноземцев. Если сравнить провал Рима и успех Великобритании, не окажется ли вышеупомянутая теория великого объединения Смита и Шумпетера проблемой роста, имеющей большее историческое и практическое значение?

Джоэл Мокир написал об этом в своей новой книге «Культура роста», опубликованной в 2016 г.:

..отношение общества к производству, труду (и досугу) еще один важный фактор, определяющий возможность инноваций. Общества, более прогрессивные технологически, часто также более равны. В тех, которыми управляет небольшая группа богатых элит, не занимающихся производством и зарабатывающих на жизнь эксплуатацией, производительная деятельность не пользуется уважением, поэтому творчество и инновации направлены в области, интересные для элит. Образованная и идеологически зрелая элита посвятила себя развитию военных и административных талантов для укрепления собственной власти или проводила время за литературой, охотой, искусством и философией, не заботясь о земных материях вроде крестьян на полях, моряков на кораблях и ремесленников в мастерских. Стремления праздной элиты на землях Габсбургов XVIII в. были важны для любителей музыки, но не имели большого значения для крестьян и промышленников страны. Австрийская империя породила Гайдна и Моцарта, но не промышленную революцию. Напротив, как подчеркивает Макклоски, хорошими проводниками технического прогресса были буржуазные общества Нидерландов и Великобритании в XVII в. Он может происходить в регионах с военными и административными потребностями. Так, Древний Рим добился значительных успехов в области водного хозяйства и гражданского строительства, но в период расцвета империи прогресс в сельском хозяйстве и производстве был незначительным.

Книга профессора Мокира также посвящена объяснению происхождения современного экономического роста. Его интересовали такие факторы, как формирование западного научного сообщества и подъем научной культуры. На что жили европейские интеллектуалы вроде Галилея и Ньютона? Что побуждало их к исследованиям? Кто был духовным кумиром? Как устанавливались стандарты взаимной оценки? Я даже хотел исследовать математические законы в основе истории науки: может ли научное мышление также стать основой порядка при взаимодействии множества людей?

Эволюция интеллектуального сообщества — важная независимая тема, а также, на мой взгляд, наиболее дополняющий теорию данной книги фактор из упомянутых «90 с лишним». Это не значит, что другие факторы не важны. Например, географические факторы (где находятся полезные ископаемые, где реки, где океаны, когда и кто открыл Новый Свет) могут быть важнее, чем идеологические тенденции, вдохновленные Бэконом и Ньютоном, но они определяют лишь то, какая страна начнет индустриализацию первой и когда. Независимо от того, может быть начата индустриализация или нет, географические факторы не типичны. Возвращаясь к ситуации, описанной в предисловии, замечу: если инопланетяне захотят обменяться с землянами опытом о происхождении современного экономического роста, им, вероятно, не будет интересно то, где находятся угольные пласты и железные рудники на острове Великобритания, и они даже не задумаются о расстоянии и океанских течениях между старым и новым континентами, их будут интересовать только два свода законов: этнического конкурентного отбора и трансформации интеллектуального сообщества.

Все дороги ведут в Рим

Третья печаль: я еще не развернулся в рассказе о «цикле богатства и силы» — как современные страны заставили торговлю и армию дополнять друг друга. К счастью, есть множество исследований, которые заполняют пробелы в этой книге. В мире столько путей и дорог, но все они ведут в Рим, к одной цели. И мою скромную книгу можно рассматривать как маленький штрих в грандиозной картине, нарисованной этими исследованиями.

Политолог, социолог и историк Чарльз Тилли, умерший в 2008 г., однажды сказал: «Война создала государство, а государство — войну». Эта книга очень близка его взгляду на историю. В первой главе его знаменитого труда «Принуждение, капитал и европейские государства (990–1992 гг. н. э.)» резюмируется содержание всего исследования.

Чтобы сражаться и готовиться к войне, правитель был вынужден использовать рабочую силу, оружие, материалы, деньги… привлечение и конкуренция сформировали его организационную структуру.

Разные регионы, от принудительно-интенсивных (сельскохозяйственные районы, где городов мало, а прямое принуждение играет важную роль в общественном производстве) до капиталоемких (районы, ориентированные на торговлю, где города густо населены и доминирует рыночный обмен), придерживаются различных экономических стратегий, поэтому взлет и падение заканчиваются по-разному. В результате в Европе развитие методов национальной организации пошло по разным траекториям.

Нет уверенности в том, какой способ организации страны будет доминирующим здесь и сейчас. Лишь к концу этого тысячелетия национальное государство получило явные преимущества перед городами-государствами, империями и другими формами государства.

Но мы можем сказать, что благодаря возрастающим масштабам войны в европейских странах, все более тесно связанных торговлей, войной и дипломатией, преимущество получили имеющие постоянные армии. В итоге выигрывают экономики, которые перешли на коммерческие рельсы и могут мобилизовать как огромное сельское население, так и капиталистов. Они определяют правила войны. Их национальной формой стало европейское господство. Со временем европейские страны были сгруппированы в форме национальных государств [Тилли, 2009].

Самая важная пара концепций в книге Тилли — «силоемкое» и «капиталоемкое» — очень близка к управлению в стиле Гуня и управлению в стиле Юя[141]. Но различие между «централизованным управлением» и «нецентрализованным самоуправлением» ближе к сути проблемы, чем принуждение и капитал, и более универсально, чем европейский опыт.

Тилли считает, что конкуренция между этими стилями управления доминировала в эволюции организационной формы европейских стран, и в итоге победило сильное националистическое правительство в стиле Юя.

Исследование Тилли может стать классическим, поскольку он бросил вызов концепции создания государства, основанного на идее общественного договора. Последний представляет собой нормативный идеал — как созидать страну; но фантазиями нельзя подменить исторические факты. Чтобы организованная форма росла и распространялась,